?

Log in

No account? Create an account

Снос Храм Христа Спасителя
pietrika
Оригинал взят у varlamov.ru в Снос Храм Христа Спасителя


Архитектор Б. Иофан писал: «Шел 1928 год. Храм Христа Спасителя еще стоял посередине огромной площади у Москвы-реки. Большой и грузный, сверкающий своей позолоченной главой, похожий одновременно на кулич и на самовар, он давил на окружающие его дома и на сознание людей своей казенной, сухой, бездушной архитектурой, отражая собой бездарный строй российского самодержавия «высокопоставленных» строителей, создавших это помещичье-купеческое капище-Пролетарская революция смело заносит руку над этим грузным архитектурным сооружением, как бы символизирующим силу и вкусы господ старой Москвы»...

13 июля 1931 года состоялось заседание ВЦИК СССР, на котором было принято решение: «Местом для строительства Дворца Советов избрать площадь храма Христа в гор. Москве со сносом самого храма и с необходимым расширением площади».

За шесть месяцев до взрыва Храма Христа Спасителя. Сводка ОГПУ:

Усилились антисоветские разговоры и агитация в связи с решением о сносе Храма. Отмечены такие разговоры: "Власть растратилась и теперь, Правительство хочет изломать Храм и продать его по частям Америке за большие деньги."

Секретариат Председателя Всероссийского Центрального исполнительного комитета:

"По договору между Народным Комиссариатом Финансов и Хозяйственным отделом ОГПУ последнему передаются для обработки все золочёные предметы из закрываемых молитвенных зданий. Самыми богатыми в отношении наличия золота являются купола церквей, в частности купола Храма Христа Спасителя. Считаем, что в настоящее время оставлять на куполах 20 пудов золота, около полумиллиона валюты, является излишней для СССР роскошью. Просим в срочном порядке решить вопрос о Храме и куполах с тем, чтобы ОГПУ смогло бы уже в начале весны заняться снятием куполов."

Из воспоминаний кинооператора Владислава Микоши: "Меня вызвал наш директор Виктор Иосилевич, директор кинохроники и сказал, понизив голос:

- Мы тебе поручаем снимать, как разрушают Храм. И ты будешь вести наблюдение с самого начала до самого конца.

И я никак не мог понять, для чего это нужно? И когда задал Иосилевичу вопрос:

- Зачем? Что, Исаакий тоже будут разрушать? Все Храмы будут разрушать?

Услышал в ответ:

- Ты не задавай таких вопросов. Исполняй что тебе сказано и поменьше болтай!

Тогда всё, что я должен был снимать было как страшный сон; от этого хочешь проснуться и не можешь. Погибала уникальная живописная рукопись на стенах Собора. Через широко распахнутые двери выволакивались с петлями на шее чудесные мраморные творения. Их сбрасывали с высоты на Землю - в грязь! У ангелов, которые ненадолго зависали над городом, отлетали руки, головы, крылья..."

Read moreCollapse )

Историчка (Серия статей "Моя Москва")
pietrika
Есть в Москве замечательное место, о котором многие не раз слышали, но мало кто там бывал. Внешне  непримечательное, обветшалое, затерявшееся в узких переулках старой Москвы, внутри – пронизанное совершенно особой атмосферой... Государственная Публичная Историческая библиотека.
Желтое, косо стоящее на склоне Ивановской горки здание с потрескавшимися стенами и высокими окнами. Чем выше поднимаешься вглубь Старосадского переулка, тем ближе к земле прилегают окна первого этажа, и в конце концов и вовсе будто врастают в асфальт.
Напротив небольшой тенистый дворик, спрятавшийся за решетками ограды и раскидистыми ветвями деревьев.
Думаю, для тех, кто питает теплые чувства к старой Москве, район Ивановской горки (м. Китай-город), его переулки, уходящие куда-то вдаль провода и поскрипывающие на ветру фонари – настоящий рай. А Историчка - его неотъемлемая часть.


Вход в здание через две тяжелые, скрипучие двери.
Навалившись всем телом на первую, оказываешься в крошечной застекленной прихожей со стертым порогом. Вторая дверь – чуть полегче, или просто не столь осевшая на петлях – ведет в небольшой вестибюль между двумя гардеробами. Тот, что слева – для верхней одежды, справа – для сумок.
Гардеробами заведуют суровые старушки, всем своим видом демонстрирующие посетителям, что прежде она несли трудовую вахту, не иначе как в КГБ. Да и сейчас тоже выполняют важную государственную миссию, а ты своим барахлом только отнимаешь у них драгоценное время.
Петельки на куртке нет? А уж не шпион ли ты американский? Забыл в сумке запасную ручку? Взять ее оттуда хочешь? Здесь попахивает государственной изменой…
Но вот вещи сданы, и ты с читательским билетом наперевес устремляешься к турникету-вертушке на проходной, получаешь контрольный лист. Радуешься, что вместе с окончанием ремонта в Ленинке канули в лету и  времена, когда за этим квитком предстояло отстоять длинную очередь. Да, и такое тоже было. Лет пятнадцать-тринадцать назад мог пройти и час, и полтора и даже больше, прежде чем, ты преодолеешь этот рубеж и окажешься на парадной лестнице ведущей в читальные залы.
Парадная лестница – это отдельная песня. Монументальное сооружение. Да, она, конечно, не дотягивает до помпезной сестрицы ни в Пушкинском музее, ни даже в Ленинке, но все же сохранила остатки былого величия.
Когда-то давно, до 1938 года включительно, "балюстрады" вдоль ступеней украшали грифоны.


Но "идеологически невыдержанная" мифологическая живность, сильно смахивающая на двуглавых орлов, никак не могла встречать посетителей советской библиотеки, поэтому решением архитекторов в 1938 г. была отправлена в 75-летнее заточение под деревянную обшивку перил и обнаружилась совершенно случайно лишь в 2013 году перед реконструкцией здания.
Посетители исторички и не подозревали о существовании этих грифонов. А для старейших сотрудников библиотеки их обнаружение не казалось такой уж неожиданностью. О том, что они когда-то здесь красовались, было доподлинно известно из архивных документов. Но кто бы мог подумать, что их не уничтожили, а лишь спрятали...

Вот такие они тайны старой лестницы, по которой ты пять лет кряду шагал с тетрадями наперевес.

Но оставим грифонов в покое и двинемся дальше, минуя второй этаж и картотеку, навалимся (и снова всем телом) на еще одну тяжелую, покрытую белой краской старинную дверь. Протиснемся в образовавшийся проем и... очутимся совсем в ином мире - будто в старом советском кино.
Длинные столы с массивными лампами. Паркетные полы, застеленные бордовыми ковровыми дорожками с зеленой окантовкой. Розовато-бежевые стены, покрытые белой лепниной. Высокие своды окон, стеллажи с энциклопедиями. Серьезные люди, многие из которых едва видны за кипами книг. Влюбленные пары, низко склонившиеся вдвоем над одним учебником. Весело шушукающиеся подружки-первокурсницы.


А вот так все это выглядело несколько десятилетий назад:


В этом месте всегда поразительно сильно хотелось работать. Думать, сопоставлять, вникать, конспектировать, наслаждаться беспрестанным шорохом переворачиваемых книжных страниц, даже редкими щелчками электрических выключателей.
К вечеру зажигались настольные лампы, зал пустел, сквозь высокие сводчатые окна заглядывало темнеющее небо. Все чаще из разных концов зала доносился звук отодвигаемых стульев.


По ковровым дорожкам, почти бесшумно прогуливались бабушки-смотрительницы. Бдительно следили, чтобы никто не вздумал ничего написать в библиотечной книге, не фотографировал страницы, вместо того, чтобы воспользоваться услугами ксерокопирования, не грыз яблоки в прикуску с бутербродами, не болтал по телефону и между собой.
За все это нарушителям может грозить лишение читательского билета. И не только за это. В частности, в вестибюле на первом этаже не редко можно увидеть распечатки следующего содержания: "Сего года сего числа читатель икс был на 2 года лишен права пользоваться библиотекой за неэтичные споры с уборщицей". И прочее в том же духе.
В остальном, все на благо читателей! Зачем вам коряжиться, пряча под столом фотоаппарат, если есть возможность сделать ксерокс за баснословные деньги и после долгого и муторного заполнения формуляров. Убийственных тарифов за подобные услуги у Исторички, действительно, не отнять.
Зато в буфете вас ждет знаменитая и даже уже легендарная библиотечная выпечка. Дешево и вкусно. Столько лет прошло, а я все еще помню наисвежайшие, здесь же и выпекаемые булочки с клюквой и сахарной пудрой.


Кстати, «здесь» - это в сохранившихся аж с XVII века палатах. Именно в них располагается библиотечный буфет. Правда теперь под коцаным, положенным не в стык кафелем и не разглядишь… Первый этаж, правое крыло, т.е. в противоположном от курилки конце коридора.
К слову, и там, и там народу всегда едва ли не больше чем в читальном зале. В курилке – хоть топор вешай. В буфете – длиннющая очередь на пол-коридора, человек по десять за каждым столиком, в оригинале рассчитанном на четверых-пятерых. Девушки постройнее усаживаются вдвоем на одном стуле и… наслаждаются выпечкой.
А за стенами библиотеки Москва. Пробки. Быть может, даже колючая метель…
Вот такая она историчка.
А теперь немного из истории.
Историчка располагалась в этом месте далеко не всегда. Вплоть до 1938 года и библиотека, и дом №9 по Старосадскому переулку жили своей собственной жизнью и даже не пересекались.

Если говорить об истории самого здания, то первая постройка на этом месте, о которой удалось найти сведения, относится к концу XVII века. Тогда это были владения Якова Байбакова - «подъячего Померной избы» государственного учреждения, где мерили и учитывали сыпучие товары, предназначавшиеся для продажи. Остатки того строения сохранились в левом крыле первого этажа исторички.
После Байбакова постройкам на этом месте не слишком везло: постоянно менялись владельцы, нередкими были пожары, пока наконец, в конце XVIII века здесь не был возведён новый дом. Стоял он торцом к переулку и принадлежал "первостатейному" купцу Куманину.
Особняк XVIII века тоже сохранился далеко не полностью. В 1902 году при сооружении ныне существующего 3-х этажного дома он был частично разобран и встроен во вновь возводимое здание. После чего в нем располагалось "Московское вспомогательное общество купеческих приказчиков" и читались лекции по коммерческим предметам, в том числе по бухгалтерии - не самые известные, зато регулярно посещаемые.


Среди сотрудников «Исторички» ходила легенда, что здание это принадлежало когда-то «тётушке Грибоедова», и знаменитый племянник якобы читал ей свою бессмертную комедию «Горе от ума» в этом доме, чуть ли не в помещении Общего читального зала. Сведения документально подтверждены не были, но всё-таки пусть не Грибоедов, а другой писатель в истории этого дома однозначно был, и тётушка тоже была. Речь идет о супруге уже упомянутого ранее купца Куманина - старшей сестре матери Федора Михайловича Достоевского и по совместительству крестной матери писателя. Куманины владели этим домом с 1828 г. и Достоевский, несомненно, неоднократно у них бывал. И быть может, действительно, что-то читал, сидя в мраморной гостиной особняка, как раз там, где ныне располагается читальный зал отечественной истории.

Сама историчка берет свое начало аж в 1863 году. Именно тогда в специально построенном флигеле особняка Чертковых на Мясницкой улице в Москве открылась для общественного пользования бесплатная общедоступная Чертковская библиотека. Историчка по праву считается ее преемницей.


Александр Дмитриевич Чертков


Частная библиотека известного коллекционера и библиофила, общественного деятеля Александра Дмитриевича Черткова, созданная им как «Всеобщая библиотека России», представляла собой богатейшую коллекцию книг по истории России, археологии, этнографии, географии, статистике, искусству, религии, праву, по истории и географии славянских народов, а также старопечатных изданий и рукописей. До образования отдела «Rossica» в Императорской публичной библиотеке в Санкт-Петербурге это было единственное собрание книг, посвященных изучению истории России и славянских народов. Чертковской библиотекой пользовались Василий Жуковский, Александр Пушкин, Николай Гоголь, Михаил Погодин, Лев Толстой и другие выдающиеся литераторы, публицисты и учёные.
В 1871 г. в связи с переездом в Петербург наследник основателя библиотеки принял решение о продаже московского особняка. Книжное собрание было пожертвовано им городу Москве.
Начиная с 1873 г. Чертковская библиотека помещалась в Румянцевском музее в Доме Пашкова и находилась в ведении московского городского управления. А позднее в 1887 г. была передана в Императорский Российский исторический музей.
Основным источником комплектования библиотеки до 1917 г. были покупка или получение в дар, по завещанию крупных и ценных коллекций литературы от библиофилов, историков, ученых других областей гуманитарного знания. За этот период библиотека пополнилась ценнейшими коллекциями литературы, составившими гордость отечественной культуры.
К особо ценным собраниям можно отнести коллекцию М. Д. Хмырова (1734 томов рукописей, газетных и журнальных вырезок за 1700-1865 гг.), библиотеку А.Н. Голицына (иностранные книг о России главным образом периода 1725-1815 гг.), книжные коллекции профессора Д. М. Щепкина по вопросам языковедения, религии востоковедения; проф. К. К. Герца по истории искусства с древнейших времен по ХIХ в., археологии - главным образом - древнехристианской, Н. Н. Муравьева-Карского по истории военного дела, обширная библиотека генерал-фельдмаршала князя А. И. Барятинского (нескольких собраний - западно-европейской литературы по истории России и славянских стран, лингвистике, египтологии, европейских и российских революционных изданий и др.).
В первые годы после революции пополнение фондов осуществлялось преимущественно за счет национализации частных и общественных книжных коллекций. В эти годы в библиотеку Исторического музея поступило около полумиллиона томов из библиотек закрытых учреждений, православных и иноверческих общин, дворянских усадеб, частных владельцев. В фонд отбирались издания по профилю библиотеки и представлявшие историческую или книговедческую ценность. В частности, была получена ценнейшая семейная библиотека графов Уваровых, включающая богатый материал по археологии, византиноведению, истории Западной Европы и Балкан, книги из библиотеки известного генеалога Савелова, собрание историка, археолога графа А. А. Бобринского и многих других.
К 1934 году историчка переросла масштабы музейной библиотеки и была выделена в отдельную структуру. Но все же, чтобы она была помещена в отдельном здании, потребовалось еще четыре года.
Рассматривались различные варианты — надстройка здания Манежа, предоставление Дома союзов (без Колонного зала), части здания Политехнического музея, предлагались другие помещения, большей частью заведомо непригодные для размещения библиотеки. Всего около двадцати.
Наконец, в начале августа 1938 г. окончательный выбор пал на здание бывшего Московского вспомогательного общества купеческих приказчиков в Старосадском переулке. После чего в конце декабря 1938 года библиотека открыла свои двери посетителям уже на новом месте.
С началом Великой отечественной войны самая ценная часть фондов была перевезена в Кустанай и вернулась в Москву только к 1944 году. По окончании войны фонды пополнились трофейными книжными изданиями из Германии.
Но даже в годы войны двери библиотеки не закрывались для посетителей. Хотя положение на фронте, конечно, отражалось на посещаемости: самая низкая цифра посещений зафиксирована 16 и 17 октября 1941 г. — по 1 читателю. 18 октября библиотеку посетили 3 читателя. В декабре 1941 г., после разгрома немецких войск под Москвой, количество посещений резко увеличилось.

В 2013 году историчка отпраздновала двойной юбилей - 150 лет со дня ее создания и 75 лет с момента ее официального открытия в стенах дома № 9 по Старосадскому переулку. К этому событию был приурочен не только ряд важных общественно-полезных мероприятий, конференций и выставок, не только издание сборника архивных документов из истории библиотеки, но и серьезная реконструкция здания. Не просто первый за 75 лет ремонт, а настоящая реставрация с тщательным и скрупулезным изучением архивных данных и фотографий, дабы суметь восстановить исторический облик здания. Вот и грифонов по деревянными перилами обнаружили. Реставрируются массивные дубовые столы и подлинные "бахрушинские" шкафы, некогда переданные библиотеке вместе с уникальным книжным собранием Бахрушина, и вроде бы планируется открытие сводов тех самых палат XVII века, там где буфет, воссоздание интерьера мраморной гостиной Александры Куманиной. И это радует.


Один из "бахрушинских" шкафов, которыми так гордится историчка



*   *   *



Годы шли, сменялись эпохи, то увеличивался, то наоборот почти иссякал поток посетителей Исторической библиотеки. Много разных людей побывало в ее стенах и еще побывает. Сотрудники библиотеки до сих пор помнят имя обладательницы пожизненного читательского билета № 1 - Елены Чистяковой, тогда еще студентки исторического факультета Московского университета, а в последствии доктора исторических наук и член-корреспондента РАН, пришедшей утром 21 декабря 1938 года в первый день работы библиотеки в здании в Старосадском переулке.
Я тоже многих помню, даже тех, с кем не была знакома по имени. И молодого рассеянного аспиранта, который вечно забывал, где именно он положил свои вещи и бестолково метался по залу с высокой стопкой книг, и мужчину всегда одетого на манер запорожских казаков в белую расшитую по вороту рубаху и шаровары. И чуб у него был точно, как у Тараса Бульбы. И молодого человека, постоянно спавшего, положа голову на тетрадь, тоже помню. Много их. Может быть, и меня там тоже кто-то еще помнит…

При подготовке "статьи" помимо личных воспоминаний использованы материалы, взятые с официального сайта библиотеки , а также с созданного сотрудниками библиотеки профиля в ЖЖ

Блажь (Историко-фантастическая повесть) - Часть 2 (Дорожная)
pietrika

Часть вторая (Дорожная)

* * *


По новому, по новому торопит кто-то жить.
Но всеж дай бог по старому нам чем-то дорожить.
Бегут колеса по степи, отстукивая степ.
Гляди в окошко, не гляди, а все едино - степь.

О. Митяев, "Давай с тобой поговорим"



День прошел под громким лозунгом «Врагу не сдается наш гордый «Варяг»!». Что, впрочем, в последнее время случалось все чаще и чаще.

Сначала Ивке пришлось доказывать завучу, что заядлый двоечник Вова Муконин получил первую в своей жизни «четверку» вовсе не из-за слабости молоденькой учительницы Иванны Сергеевны к голубоглазым мальчикам, а за знания по истории. Вслед за этим, не успев толком придти в себя, Ивка угодила под новый «артобстрел» и до конца перемены внушала какой-то разъяренной мамаше, что ее ребенок узнал о нетрадиционной сексуальной ориентации Ричарда Львиное Сердце вовсе не на уроке истории. Хотя бы потому, что сама учительница Иванна Сергеевна о таких подробностях личной жизни короля, к своему стыду, до настоящего момента даже не догадывалась.

Часа через три, заверив директора – разумеется, в объяснительной записке – что слова "ничего не имею против поисков материала для доклада в Интернете" никоим образом не могут трактоваться, как ультимативный призыв к родителям срочно организовать своим детям безлимитный доступ в Интернет, Ивка решила, что хуже уже быть не может. Ошиблась. Не прошло и часа, как во вверенный ей музейный кружок «Память» в сопровождении завуча школы явился с проверкой не кто-то, а сам начальник районного военкомата. Прошел вдоль стеллажей с «экспонатами», внимательно прочитал учебный план и, наконец, уселся за последнюю парту. Ивка видела, как он хмурится, недовольно качает головой, и даже саркастически ухмыляется, наблюдая за занятием, поэтому ничего хорошего от этого визита не ждала. Но все равно ушам свои не поверила, когда высокопоставленный гость вдруг заявил, что пацифистские настроения, которые она пропагандирует, преступны по своей природе и должны быть приравнены к государственной измене, так как порождают у подрастающего поколения негативное отношение к армии и воинской службе.

Отличный денек выдался. Не скучный.

- И самое отвратительное, что я перед всеми обязана объясняться, - сидя поздно вечером за кухонным столом и едва не плача от обиды, рассказывала Ивка. – Плохую оценку поставила – объясняйся, хорошую – снова объясняйся. Ребенок где-то что-то услышал – объясняйся, другой у родителей интернет клянчит и мои слова ради этого перевирает – снова объясняйся. Ненавижу их всех! Детей, их мамаш, учителей. Завуча больше всех! Видеть ее не могу! И ведь никому нет дела, что мои ребята лучше всех административные срезы пишут.

- Название-то какое паршивое - «административный срез»… - хмуро усмехнулся Максим.

- Паршивое, мягко сказано. Но у меня ни один ученик пока не срезался. Даже Муконин. А он, извините, третий год в седьмом классе учится. Зайцева меня сегодня спрашивает: «За какие такие заслуги Вы ему, Иванна Сергеевна, что-то выше «тройки» вздумали поставить? Глазки понравились? Мы его на отчисление готовим, а Вы нам всю статистику портите». Ненавижу эту работу! Ненавижу!

- А представь себе, поступишь в аспирантуру, и еще несколько лет придется в школе отпахать. Нужно тебе это?

- Да уж, - горестно покачала головой Ивка. – Это главный аргумент против поступления. Я уже дни считаю до мая, когда в преддипломный отпуск смогу уйти. А потом уволиться.

- Вот и подумай.

- Думаю. Может быть, попробовать другую школу найти?

- Они все одинаковые. И дети, и родители, и завучи. Сходи завтра с утра в поликлинику, попробуй купить больничный. Отдохнешь недельку-другую. В историчке своей любимой посидишь. Диплом спокойно попишешь.

- С такой нервотрепкой мне скоро и покупать ничего не придется. Санитары сами за мной бегать начнут. И Миха почему-то не звонит. Наверное, не получается ничего с архивом. А я так надеялась.

- Так позвони ему сама. Зачем ждать у моря погоды?

- Он сказал, когда будет что-то ясно, свистнет. Неудобно дергать его постоянно.

- Неудобно штаны через голову надевать. Звони.

- Так ты уже не против, что я собралась ехать «черт знает куда, черт знает зачем»?

- Ив, из двух зол я выбираю меньшее, - невесело усмехнулся Максим. – Может, ты хоть немного там развеешься. Отдохнешь от своей школы. Только пообещай мне, что не будешь забывать есть хоть раз в сутки. Пачка сигарет и чашка кофе за еду не считаются, сама понимаешь.

Звонить Михе не пришлось. Легок на помине он объявился сам и потребовал в ультимативной форме, чтобы Ивка срочно выезжала, иначе вопрос с архивом придется отложить на неопределенный срок. Срочно так срочно! Не теряя ни секунды, Ивка ринулась к шкафу, едва ли не на бегу натянула на себя джинсы и первый попавшийся под руку свитер и, сунув в рюкзак ноутбук, метнулась в коридор.

- Стоять! – не терпящим возражений тоном скомандовал Максим, остановившись в дверях кухни. – Куда это ты собралась на ночь глядя?

- На вокзал, - недоуменно глядя на него, пожала плечами Ивка. – Ты же сам сказал, езжай.

- Точно блаженная, - закатив глаза, усмехнулся он. – Во-первых, давай-ка для начала проверим расписание поездов. Во-вторых, бирку от свитера все-таки стоит отрезать. На стильный аксессуар она совсем не тянет. В-третьих, паспорт и деньги далеко не самые бесполезные в поездке вещи. Как, впрочем, и зарядка для ноутбука. Так что притормози чуть-чуть и прекрати, наконец, вести себя как импульсивный подросток. Соберись.

* * *

Мысленно Ивка была уже очень далеко от Москвы – в заветном архиве, среди стопок пожелтевших от времени документов. Поэтому таким мелочам, как паспорт, деньги, расписание поездов, а тем более какие-то бирки на одежде попросту не было места в ее голове. Но доводы Максима все же сумели вернуть девушку с небес на землю, и она согласилась подождать до утра. Тем более что и первый поезд в нужном направлении, как выяснилось, отходил лишь в обед следующего дня.

На вокзале Максима вдруг одолели сомнения.

- Эх, Ивка, страшно мне что-то тебя одну в такую даль отпускать, - тревожно поглядывая на окна вагона, вдруг сказал он за несколько минут до отправления поезда. - Ты же абсолютно не приспособлена к жизни.

- Я буду умничкой, обещаю. И звонить буду каждый вечер. Честно-честно!

- Попробуй хотя бы регулярно телефон заряжать, чтобы я сам до тебя дозвониться мог, - усмехнулся Максим. – А то окопаешься макулатурой в этом архиве и забудешь обо всем на свете кроме своих казаков.

- Не забуду. Не такая уж я и рассеянная, как ты думаешь.

- Позвони мне, как будешь в Алексиково.

- Так я туда в третьем часу ночи приеду. А тебе завтра на работу.

- Вот и позаботься о том, чтобы я хоть остаток ночи мог спокойно поспать, зная, что ты благополучно добралась до места и встретилась с Михой.

- Ладно, договорились. Люблю. Целую. Пух.

С этими словами Ивка порывисто прильнула к губам Максима и, не дав ему опомниться, уже через мгновение скрылась в вагоне. Лишь после этого выдохнула спокойно, осознав, что Максим, невзирая на все свои сомнения относительно этой поездки, все-таки смирился с ней.

На самом деле, вопреки мнению жениха, Ивка вовсе не считала себя ни рассеянной, ни неприспособленной к жизни. Да и в своей самостоятельности и здравомыслии тоже не сомневалась. Потеряла голову от восторга, с кем не бывает? Зато очень быстро, пусть и не без помощи Максима, пришла в себя.

Не так уж много радостей происходило в Ивкиной жизни в последнее время, чтобы она относилась к ним спокойно и без эмоций. А это уже аргумент. Впрочем, озвучивать его Ивка бы не стала даже по принуждению. Слишком очевиден был ответ Максима. Какой? Что именно она - Ивка - в поисках легких путей, сама загоняет себя в темные дебри.

Примерно то же самое Ивке говорила классная руководительница, когда узнала о намерении ученицы поступать на истфак. Пыталась образумить, взывала к здравомыслию и даже к честолюбию, напоминая о способностях Ивки к иностранным языкам и даже картографии.

- Ивушка, да пойми ты. Из нашей школы прямая дорога в Мориса Тореза. Или на любой другой ИнЯз. Два языка коту под хвост пустить… Самой-то не жалко? Ну ладно, боишься не попасть на бюджетное отделение, но ведь можно и альтернативные варианты рассмотреть. Геофак, например. Там теперь второй специальностью как раз иностранные языки дают. Но история… Ива, это же... почти блуждание по темному лабиринту. Тебе оно надо? Ну, отучишься ты, а дальше-то что? Одумайся.

Ивка не одумалась и вопреки всем – пусть даже самым разумным – аргументам подала документы на истфак. И вовсе не потому, что была фанатичной любительницей истории. Не была однозначно. Просто предпочитала решать проблемы по мере их поступления, не заглядывая далеко вперед.

Какая разница, что ждет тебя по окончании следующей пятилетки, если и до ее начала еще дожить надо? Не просто дожить, а собраться с силами и дошагать до отмеренной черты с высоко поднятой головой. А попутно покорить сердце Прекрасного Принца, который чисто гипотетически может в любой момент встретиться при выходе из подъезда. С нуля выучить химию, которую – о, ужас! – определили в тот год обязательным региональным экзаменом для всех столичных выпускников. Списать алгебру. Настрочить сочинение на какую-нибудь совершенно бредовую тему вроде «Образа эмансипированной женщины в романе Тургенева «Отцы и дети»». Поболтать с экзаменатором о чем-нибудь столь же бестолковом, только теперь уже на английском. Найти идеальное платье для выпускного вечера и не сломать каблуки во время традиционной прогулки по Красной площади. Протанцевать всю ночь и уже не бояться быть пойманной с сигаретой у окна в каморке… Да-да-да, именно той, что за актовым залом. И, наконец, самое главное – пополнить ряды московских студентов. Само собой, на бюджетной основе. А, значит, вариант один. И все дороги ведут в Рим – в Древний Рим, то есть на истфак. Какая разница, что там будет через пять лет?

…Пять лет миновали как один день. Все прежние чаяния успели порасти мхом, выпускное платье вышло из моды, туфли тоже давно сносились, а сама Ивка замерла на пороге неизвестности, где жить по-старому уже вряд ли получится, а по-новому совсем не хочется. Особенно, если «по-новому» – это работая в школе.

Ивка старательно цеплялась за прошлое. За свое, за чужое… И связующим звеном между вчерашним и завтрашним днем вдруг стало то косо стоявшее на склоне Ивановской горки обветшалое здание с потрескавшимися стенами и высокими окнами за проржавевшими решетками. Историчка. Изо дня в день, Ивка вновь поднималась по уходящему вглубь Старой Москвы Старосадскому переулку. Наваливалась всем телом на тяжелую и по-родному скрипучую дверь, протискивалась в образовавшийся проем, оказываясь в вестибюле между двумя гардеробными – для верхней одежды и сумок. Отстаивала очередь в обе, с ностальгической улыбкой всматривалась в суровые лица гардеробщиц и перечитывала предостерегающие указы на стенах. И лишь потом, пройдя через турникет, поднималась на верхний этаж по широкой старинной лестнице. Минуя картотеку, открывала очередную тяжелую дверь и благоговейно замирала.

Переступив порог читального зала, она будто бы оказывалась в старом советском кино.

Длинные столы с массивными лампами. Паркетные полы, застеленные бордовыми ковровыми дорожками с зеленой окантовкой. Розовато-бежевые стены, покрытые белой лепниной. Высокие своды окон, стеллажи с энциклопедиями. Серьезные люди, многие из которых едва видны за кипами книг. Влюбленные пары, низко склонившиеся вдвоем над одним учебником. Весело шушукающиеся подружки-первокурсницы.

Все здесь казалось Ивке таким щемяще родным, как бывает лишь в минуты прощания. Горького и необходимого.

Предложение об аспирантуре, которое вдруг озвучил Ивке Касаров, стало едва ли не единственным лучом надежды в том тягостном ожидании грядущих жизненных перемен. Все на мгновение озарилось яркими радужными красками. Оказалось, что прощаться с привычным миром вовсе не обязательно. Можно как и прежде, погружаться в чарующую атмосферу исторички и даже студенчества... Писать - сначала кандидатскую, а потом и докторскую диссертацию.

Максим остудил Ивкины восторги. Едва ли не пальцем у виска покрутил и весьма доходчиво объяснил, что доктор исторических наук из нее - Ивки - как из него самого прима балерина Большого театра. А еще, что пора бы уже всерьез задуматься о будущем, а не строить замки из песка, которые смоет первой же волной.

Ивка притихла, но от мыслей об аспирантуре не отказалась. Решила для начала защитить диплом, параллельно собирая материалы для диссертации. По большому счету именно поэтому она и стремилась попасть в Новочеркасский архив. Да и в ожидании официального ответа на запрос, не тратила времени даром. С помощью друга детства Михи Сарычева, добралась до Нехаево. Точнее почти добралась...

А пока – спустя несколько часов после отправления из Москвы – сытая благодаря сердобольной старушке-соседке, снова сидела перед ноутбуком и, попивая чай из граненого стакана в звенящем в такт колесам подстаканнике, пыталась сосредоточиться на следующей главе дипломной работы.

Из-за не в меру разговорчивой попутчицы задача оказалась не из простых. Та, видимо, считала пустопорожние беседы непреложным правилом поездов. Наравне с вареными яйцами, курицей и картошкой в мундире. К вечеру Ивка уже знала по именам всех многочисленных внуков и племянников своей соседки по купе, а заодно и об их пристрастиях в еде. Зато ее собственные научные труды почти не сдвинулись с места. Но неиссякаемый на первый взгляд речевой поток женщины начал потихоньку стихать и она переключила свое внимание на Ивкино времяпровождение.

- По-новому историю, стало быть, переписываешь? - усмехнулась она, узнав чем именно занимается девушка.

- До правды пытаюсь докопаться, бабушка.

- Так кто ж ее теперь знает эту правду? Кто своими глазами видел, как дело было, того уж черви в земле съели, а кто не видел – тот байки собирает, историю переписывает.

- Почему же байки? Есть архивные документы…

- Да что в них этих твоих архивных документах. Пустые цифры, закорючки, перечень фамилий.

- Но ведь за этими закорючками целые жизни скрываются.

- Так почем же тебе знать, деточка, что это за жизни?

- Так мемуары есть, воспоминания очевидцев, письма.

- Э-э-э, деточка, - снисходительно усмехнулась старушка. – Что письма, что воспоминания? В них каждый себя обелить старается, да соседа охаять. Вот если бы ты своими глазами все, что в те годы творилось, видела, тогда и о правде не грех было б заикаться. А тут… Один соврал, другой повторил, третий на бумагу перенес. А бумага-то она не краснеет, все стерпит.

Ивка перевела задумчивый взгляд на темное окно, но кроме своего отражения в стекле ничего разглядеть не сумела.

- Да, вы, наверное, правы. Соврал, повторил, написал. Может быть, когда-нибудь гений изобретет машину времени и люди начнут путешествовать в прошлое, как в какую-нибудь Италию или Египет. Как было бы здорово сесть в поезд и вернуться на сто, двести, триста лет назад. А пока нам остается строить домыслы и подтверждать их или наоборот опровергать историческими источниками.

- Эх, вот она молодость, - беззлобно усмехнулась старушка.

Ивка прикрыла ноутбук и, попросив соседку присмотреть за вещами, вышла из купе и направилась в тамбур. Перекур почти всегда помогал ей собраться с мыслями. Сложная наука история. Многогранная и часто, на самом деле, субъективная. Старушка права. Переписывали ее не единожды. И кто знает, сколько раз еще перепишут.

Ивка миновала открытое купе, в котором обосновалась шумная мужская компания. Скользнула взглядом по батарее пустых пивных бутылок на полу и груде объедков на столе и, проигнорировав настойчивое приглашение присоединиться к банкету, скрылась за гулко бряцнувшей дверью.

В тамбуре царил угрюмый полумрак. Сквозь мутный, будто бы закопченый плафон под потолком сочился тусклый, подрагивающий свет.

Прикурила, задумчиво глядя на свое отражение в пыльном стекле. Подошла ближе - почти вплотную прильнула к окну - всматриваясь в мелькающие снаружи темные очертания деревьев и фонари. А поверх них холодное ночное небо с мелкой россыпью звезд в просветах меж тяжелых осенних туч.

Вдруг нежданно-негаданно промелькнула шальная мысль, что, быть может, когда-то давно много десятилетий назад какая-нибудь молодая комсомолка активистка-двадцатипятитысячница ехала в далекий Сталинградский край по направлению парткома завода "Динамо", к примеру, и подобно Ивке, всматриваясь в хмурую мглу за окном поезда, грезила о чем-то своем. О коммунизме и колхозном строительстве, о речи товарища Сталина на конференции аграрников марксистов и о чем-нибудь еще...

Воображение разыгралось не на шутку, и Ивка почти воочию увидела угловатую девушку с немного грубоватыми чертами лица и непременно с длинной русой косой, перекинутой через плечо. Одета она была в пальто, перешитое из старой отцовской шинели. Сжимала меж тонкими пальцами папиросу и иногда едва заметно шевелила обветренными губами, в бесчисленный раз проговаривая заранее составленную речь, которую она произнесет на первой встрече с хуторянами. Восторженно и даже пламенно, так как на самом деле верит в свои идеалы и гордится, что выбор парткома пал на нее. Возможно, она и не знает ничего о сельском хозяйстве и даже не сразу отличит издали теленка от жеребенка, но мировая пролетарская революция от этого нисколько не пострадает... Наоборот.

И Ивке вдруг нестерпимо захотелось оказаться на ее месте или хотя бы рядом. Хоть на неделю, хоть на денек... Понять, как оно все было на самом деле и...

Поезд резко дернулся, будто что-то мощное обрушилось на крышу. Раздался пронзительный металлический лязг и скрежет. Тускло светившая лампа моргнула и, затрещав электрическими разрядами, вдруг потухла. Оказавшись в кромешной темноте, Ивка инстинктивно отпрянула от окна, мельком осознав, что фонари вдоль железной дороги тоже погасли, а сам поезд резко замедлил ход.

Такое уже случалось однажды на ее памяти. Не так давно – всего-то полгода назад. В конце мая, когда во всех школах России школьники праздновали последний звонок, из-за аварии на нефтезаводе в Капотне большая часть Москвы и Подмосковья осталась без электричества почти на сутки. Казалось бы, наступил конец света. Апокалипсис.

Неподвижно замерли электрички, трамваи, троллейбусы и лифты. Погасли светофоры, дополнив происходящее транспортным коллапсом – небывалыми дорожными пробками и бесчисленным количеством аварий.

Сама Ивка часа два – не меньше – просидела в темном душном вагоне метро – в обесточенном тоннеле между станциями. Как, впрочем, и тысячи других горожан… Макс, торопясь на переговоры с важным заказчиком, застрял в лифте между двадцатым и двадцать первым этажами бизнес-центра... Тоже не единичный случай.

Отключились холодильники, электрические плиты, кондиционеры и чайники. Начались перебои с водой и, само собой, с мобильной связью. Магазины в спешном темпе распродавали скоропортящиеся продукты за бесценок, проклиная небывалую для мая жару и «чертову Капотню». Школьники почти оптом скупали батарейки для магнитофонов, дабы не остаться в свой праздник без музыки.

Веселый выдался денек, одним словом…

Промелькнувшие воспоминания о недавних событиях оттеснили легкий испуг на задние позиции, уступив место бессильному негодованию.

- Опять, блин! – яростно буркнула Ивка и, чиркнув зажигалкой, подсветила циферблат наручных часов. – Достали со своими катаклизмами! Сколько теперь простоим тут… - прислушиваясь к замедляющемуся стуку колес.

Но поезд все же не остановился. Хоть и с черепашьей скоростью, но продолжил путь по неосвещенной дороге.

Ивка попыталась вспомнить, давно ли была остановка в Грязях. Не смогла. Знала точно, была (сложно не заметить получасовую стоянку), но вот давно ли? Час, полчаса назад? Снова подсветила зажигалкой циферблат. Подозрительно сощурилась и, приложив запястье к уху, прислушалась. Так и есть. Часы встали. Странно, конечно… Наверное, ударилась ими обо что-то, когда дернулся поезд. И не заметила.

Потянулась в задний карман джинсов за телефоном. Скользнула пальцем по дисплею. В кромешной темноте показалось, что он вспыхнул особенно ярко – почти слепящее. Мгла всколыхнулась и будто отпрянула, но уже через долю секунды вновь начала отвоевывать позиции, стремительно смыкаясь вокруг источника света – словно пыталась задушить его в своих не слишком дружелюбных объятиях.

Сети, конечно, не было. Этому-то Ивка как раз не удивилась. Недоумение вызвало другое – электронные часы на экране упорно показывали то же время, что и замершие стрелки наручных.

- Что за бред? – копаясь в настройках, выругалась Ивка. – Отстают что ли? Или тоже остановились… - Остановились. – Чертовщина какая-то!

Ивка с ожесточением затушила недокуренную сигарету и, подсвечивая себе путь телефоном, вышла из тамбура. Направилась по столь же темному вагону обратно в свое купе. Почти вслепую. Судорожно хватаясь левой рукой за перекладину вдоль ряда окон. Не без удивления прислушивалась к царившей вокруг тишине. Даже пьяная компания, еще недавно сотрясавшая хохотом и криками фанерные стенки, нежданно-негаданно угомонилась…

Проходя мимо некогда шумного купе, Ивка на мгновение замерла. Сама не зная, зачем. То ли из любопытства, то ли, наоборот, опасаясь, что ее шаги, привлекут внимание и вызовут новый всплеск пьяной активности. Но за дверью тоже царила тишина. Даже не сонная, а абсолютная. Не прерываемая ни всхрапами, ни даже шорохами.

- Понятно, - тихо усмехнулась Ивка, невольно вздрогнув от звука собственного голоса. – Заснут они так быстро, как же. В вагон-ресторан всей толпой ломанулись. Пополнять запасы алкоголя.

Двинулась дальше по проходу. Но прежде чем вернуться в собственное купе, все же остановилась у окна. Погасила экран телефона и, снова оказавшись в кромешной темноте, прильнула к холодному стеклу, силясь разглядеть что-нибудь снаружи. Казалось, поезд медленно движется по бесконечно длинному неосвещенному тоннелю. Не просто поезд, а поезд-призрак… Темный, без единого проблеска света в окнах и даже без прожектора на лбу.

От промелькнувшей ассоциации по коже побежали мурашки. Ивка вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, верящей, что ночью под кроватью прячутся чудовища и… Решительно тряхнула головой, отгоняя наваждение.

- Молодец, Иванка, - бравируя, усмехнулась она вслух. – Сама нафантазировала, сама испугалась. Какая самостоятельная девочка! Умничка! Ничего не скажешь. Осталось только какую-нибудь тревожную мелодию вспомнить для полного счастья. Моцартовский «Реквием» вполне подойдет.

Кажется, помогло. Ивка нащупала ручку двери и рывком потянула неподатливую створку в сторону.

- Черт знает что творится! – нарочито бодро бросила в темноту, переступив порог. – Свет, кажется, во всем поезде и даже снаружи погас.

Тишина.

- Спит… – шепотом.

Стараясь не шуметь, Ивка на ощупь отыскала оставленный на столе ноутбук. Хотела продолжить работу, но, вовремя вспомнив, что даже в Москве после аварии в Капотне энергоснабжение восстанавливали больше суток, передумала. Решила поэкономить заряд батареи. На всякий случай. Тем более, что вопреки обыкновению перекур вовсе не помог собраться с мыслями. А значит и записывать было пока нечего.

Подавив досадливый вздох, девушка достала из-под подушки рюкзак и спрятала в него ноутбук. Разделась и, забравшись под одеяло, притихла. Подтянула колени к груди.

Убаюкивающе ровно стучали колеса. Ритмично, подобно детской колыбели, покачивался вагон. Чуть позвякивали ему в такт оставленные на столе стаканы. Темнота обволакивала, затуманивала сознание, мягко опускалась на веки. Шептала: "Спи-и-и"...

Блажь (Историко-фантастическая повесть) - Часть 1 (Библиотечная)
pietrika
Аннотация: В поисках дополнительной информации для дипломной работы студентка-дипломница Ивка едет в далекий архив. Пока и сама не знает, что именно хочет там отыскать, но зато постоянно слышит, что все это лишь блажь. Может быть. Она не спорит, а просто садится в поезд и через несколько часов вдруг оказывается не только в другом месте, но и в другом веке...

От меня, т.е. от автора: Что это? Наверное, просто блажь. Расширенный вариант того, что когда-то писалось на конкурс "Параллельности пересекаются", но так и не было отправлено по указанному адресу.

Часть первая (Библиотечная)

Стрелки настенных часов неумолимо торопились отсчитать последние минуты до закрытия библиотеки. Еще недавно забитый до отказа читальный зал стремительно пустел. В высокие сводчатые окна заглядывало темное зимнее небо, немилосердно напоминая, что еще один день прошел без толку.

Ивка сидела в желтоватом свете настольной лампы и, придерживая голову скрещенными на лбу пальцами, вчитывалась в потрепанные страницы книги. До боли стискивала ладонями виски, хмурилась, кусала губы, барабанила ногтями по лбу и едва не выла от досады, но все было тщетно. Столь внезапно вспыхнувшая у кромки сознания мысль канула в небытие, так и не успев оформиться во что-то внятное и целостное.


Быть может, именно она и должна была стать изюминкой Ивкиной дипломной работы, но теперь по прошествии двух часов, в сотый, а то и тысячный раз перечитывая письмо Шолохова Сталину, Ивка не могла вспомнить даже какой именно абзац заставил ее встрепенуться.

- …На фоне острой кормовой нужды, особенно сильно сказывающейся в хохлачьих районах, как-то нехорошо поражает вид совхозовских лошадей, сытых и упитанных… В совхозах хватает зерна… , - едва шевеля губами бубнила себе под нос Ивка. – В совхозах зерна хватает… То есть в 31-м году, когда на Дону начался голод и в колхозах наблюдался массовый падеж скота, совхозы не бедствовали.

Ивка оторвалась от книги и, поспешно схватив ручку, размашисто записала в тетрадь очередной ничем не выделяющийся среди прочих вывод. Обреченно вздохнула.

- Девушка, сдавайте книги! – зычно окликнула ее пожилая, похожая на седой одуванчик смотрительница читального зала. – Мы закрываемся.

Ивка снова метнула взгляд на циферблат часов. Без десяти девять. Вот и сбылось пророчество профессора. Когда-то давно, почти пять лет назад, стоя у доски перед желторотыми первокурсниками, он со знанием дела заявил:

- Поверьте мне, «Историчка» станет вам на время учебы домом родным. А когда начнете диплом писать, то и вовсе будете мечтать о раскладушке в читальном зале.

Вот Ивка и мечтала. Больше всего на свете ей сейчас хотелось заночевать среди стеллажей с книгами. А лучше и вовсе в зале периодической печати в обнимку с подшивками газет восьмидесятилетней давности. Но кто ж позволит-то?

Воровато оглядываясь на бабушку Седой Одуванчик, двинувшуюся в дальний конец большого зала, чтобы выключить непогашенную кем-то из читателей настольную лампу, Ивка потянулась в карман за миниатюрным цифровым фотоаппаратом. Едва дыша от волнения, настроила нужный режим, пряча запрещенную технику под полой мешковатого пиджака, и, наконец, украдкой навела объектив на страницу книги. Щелк!

Приглушенный щелчок показался в царившей вокруг тишине едва ли не раскатом грома, да и вспышка сверкнула ослепительно ярко. Ивка в страхе зажмурилась, судорожно пытаясь спрятать фотоаппарат обратно в карман. Но руки не слушались. Или карман неведомым образом исчез? Нет, не исчез. Вот он! Чудо чудное!

Ивка снова опасливо оглянулась через плечо. Бабушка Седой Одуванчик шла по проходу обратно, пытливо выискивая среди припозднившихся читателей преступника, только что нарушившего одну из основных заповедей Государственной Публичной Исторической Библиотеки.

Ивка лихорадочно сгребла в шаткую стопку лежавшие на столе книги и, едва не опрокинув стул, ринулась к стойке выдачи и возврата. Старушка проводила ее подозрительным взглядом, но все же отпустила с миром, буркнув напоследок что-то о сумасшедших студентах-дипломниках, которые ни себе, ни людям жизни не дают своей неуемной тягой к знаниям.

* * *


Ивка вышла из библиотеки и, глубоко вдохнув стылый, пропахший бензином воздух, медленно побрела вдоль желтой обшарпанной стены с рядом окованных чугунными решетками окон вниз по крутому склону Старосадского переулка. Под ногами хлюпало скользкое месиво из снега и грязи. Дул промозглый ветер, поскрипывая висящими над проезжей частью фонарями и норовя сдернуть с головы капюшон пуховика.

- Ив! – услышала девушка рассерженный голос позади себя. – Иванка! Эй.

Медленно оглянулась и даже попыталась изобразить на лице счастливую, пусть и чуть-чуть усталую улыбку. Двинулась обратно к припаркованной в десятке метров от входа в «историчку» черной «Мазде» и стоявшему рядом мужчине. Ничего хорошего ни хмурое выражение его лица, ни поза с выжидательно скрещенными на груди руками не сулила. К гадалке не ходи. Он был зол как сто тысяч чертей и один Сатана.

- Привет! А я и не знала, что ты за мной заедешь, - нарочито беззаботно чмокнув Сатану в щеку, бодро проворковала Ивка и улыбнулась еще шире. – Сюрприз? Люблю сюрпризы!

- Сюрприз, - уже гораздо спокойнее, но все же не слишком доброжелательно буркнул мужчина. – Ты почему телефон отключила, любительница сюрпризов? Сколько раз тебя просить избавиться от этой дурацкой привычки? Я тут битый час торчу! Жду тебя.

- Это не привычка, а библиотечное правило. Люди там работают! А телефон мешает. Как ты не поймешь?

- А что тут понимать. Поставила телефон на виброзвонок и мешать он никому не будет.

- А мне? – от улыбки не осталось и следа. Одна досада. Но Макс не желал понимать. У него была своя собственная правда. И в этой «правде» не было места ни Ивкиной дипломной работе, ни письмам Шолохова, ни ее безуспешным попыткам вспомнить внезапно промелькнувшую мысль.

- Ладно, - хмуро кивнул Макс. – Садись в машину. Поехали домой.

Ивка вновь подавила рвущийся из груди тяжелый вздох. Попыталась улыбнуться. Вопреки всему.

- Какой ты сегодня сердитый. Случилось что-то? – забравшись на переднее сиденье, поинтересовалась она.

- Случилось! Ты себя в зеркало видела?

Ивка демонстративно приподнялась на сиденье, чтобы взглянуть на свое отражение в зеркале заднего вида.

- Вот теперь видела.

- И как тебе?

- Да нормально вроде бы, - равнодушно пожала плечами.

- Ты считаешь, серо-зеленый цвет лица и синяки под глазами это нормально? Да еще и ботинки эти дурацкие. Куртка, которой самое место на помойке. Не иначе как опять свой идиотский пиджак цвета детской неожиданности напялила.

- Он зеленый, Макс. Болотно-зеленый. И он мне нравится.

- Да какая разница, какого он цвета? Главное, что он старше твоего школьного аттестата и велик тебе как минимум на три размера!

- У него фасон такой! Свободный. Рукава длинные, как я люблю! Карманов много. Очень удобно!

- Ив, сколько можно? Может, хватит изображать из себя косматого геолога?

- Археолога, Макс, археолога! Когда ты, наконец, запомнишь?

- Нет, Ив, неправильная постановка вопроса! Когда, наконец, ты забудешь? Прекрати уже ерундой заниматься! Не хочешь же ты на самом деле посвятить этим пыльным талмудам и битым черепкам всю свою жизнь? Поиграла и хватит! Надо думать о будущем, а не о чьем-то чужом прошлом!

- Тп-р-р! Стоп-стоп-стоп! Я историк, Макс, и ты это всегда знал! Знал и сам же говорил: «Учись, Ивка!». А теперь что?

- Так кто же мог подумать, что ты запоешь песни о какой-то аспирантуре и вместо того, чтобы идти работать по второй, вполне перспективной специальности, засядешь в пыльной библиотеке, наплевав на себя, на меня, на друзей. Я тебе полный шкаф барахла накупил, а ты влезла в свой старый пиджак и гриндерсы, будто не понимаешь, насколько для моей карьеры важен твой внешний вид!

- Карьера, внешний вид, машина! – тоскливо начала перечислять Ивка. - Макс, разве это главное в жизни? Моя бабушка в нашем с тобой возрасте сапоги грязью на босых ногах у колодца рисовала и…

- Да слышал я уже эту песню! А дедушка телят пас и с Шолоховым твоим ненаглядным за руку здоровался! Нашла чем гордиться! Что ты из себя деревенскую девчонку строишь? Вспомни лучше своих родственников по отцовской линии! Те, что на Арбате жили и в лучшие дома Москвы вхожи были. Ты коренная москвичка, Иванна, а не босоножка из провинции!

- Я очень хорошо это помню, Макс. Только ты сам себе сейчас противоречишь! Говоришь, вспомни… А они, между прочим, учеными были! И так же как и я в талмудах погрязли!

- Сейчас не те времена!

- А жаль. Ладно, Макс, хватит. Надоело. Если тебя так расстраивает мой внешний вид, хорошо, буду паинькой. Научусь ходить на каблуках и носить модные шмотки. Доволен? Но большего не проси.

- От поступления в аспирантуру, значит, не откажешься?

- Я еще и диплом-то не дописала, а ты меня аспирантурой через слово попрекаешь! Хватит. Я устала. И спать хочу. А мне еще детские самостоятельные дома проверять. Не трепи мне нервы! Хватит.

- Боже мой, на ком я собрался жениться? – неожиданно беззлобно простонал Максим. – Она же блаженная.

Ивка откинулась на спинку сиденья и устало прикрыла глаза.

- Да, и эта блаженная мечтает о столь же блаженной тишине.

* * *


Ивка ошиблась. Тот день прошел вовсе не даром. И поняла она это именно благодаря тишине, вдруг воцарившейся в машине. За окном пролетали улицы, витрины, меняли цвет светофоры, спешили по своим делам прохожие. Ивка наблюдала за всем этим, прислонившись лбом к холодному стеклу, и думала. Обо всем сразу и в то же время ни о чем конкретном. О них с Максимом и о том, какие они все-таки разные. Как сложно им быть вместе, но порознь и вовсе невозможно. В точности, как и ее бабушке с дедушкой. Они ведь тоже такие разные. Она гордая казачка, он истинный хохол, высмеивающий все попытки жены возвысить свое происхождение. И все-таки они вместе…

И вдруг на Ивку снизошло озарение. Она вспомнила! Судорожно встрепенувшись, полезла в карман пиджака за фотоаппаратом. Нажала на просмотр последнего сделанного снимка – страницы из книги с письмом Шолохова. Так и есть… «в хохлачьих районах»… Он так и написал «в хохлачьих районах»!

- Я поняла! – победно выкрикнула она. – Я знаю, что нужно делать! Знаю!

Максим не вздрогнул от ее внезапного возгласа и даже не оторвал взгляда от дороги. Лишь крепче стиснул руль.

- Ну, - усмехнулся он через мгновение. – Рассказывай, что на этот раз взбрело в твою светлую голову?

Ивка возбужденно схватила его обеими руками за локоть и с восторженно горящими глазами затараторила:

- Понимаешь, я с самого начала взяла не то направление. Совсем не то! Тема моей дипломной как звучит? «Коллективизация Донского казачества». Понимаешь? А это ведь в корне не верно! В корне! Мы не можем говорить о казаках в XX веке в отрыве от прочего населения Дона! Понимаешь? Не можем! Так нельзя! Мне нужно срочно менять тему! Немедленно!

- В ноябре месяце? – на мгновение оторвав взгляд от дороги, сардонически усмехнулся Максим. – Не глупи! О новой теме и речи быть не может. Ты не успеешь за полгода.

- Да нет! Я не о новой теме говорю! Вовсе нет. Я старую должна перефразировать! Понимаешь. Завтра же к Касарову пойду.

- Коньяк только не забудь. Боюсь, на трезвую голову его Кондратий хватит от твоей шедевральной идеи.

* * *


Касарова вопреки мрачным прогнозам Максима Кондратий не хватил. Хотя коньяк, действительно, в свете приближающегося юбилея профессора пришелся весьма кстати. Убрав бутылку в портфель, будущий юбиляр пристально посмотрел на студентку.

- И чем же, Иванка, ты хочешь удивить старика на этот раз?

- Георгий Георгиевич, тут такое дело, - нерешительно начала Ивка. – Мне бы тему изменить. Немножко. – И для пущей убедительности на пальцах продемонстрировала мизер желаемых поправок. – Буквально на пару-тройку слов.

- Если учесть что в названии твой дипломной их всего три, то это уже не немножко, деточка, - добродушно усмехнулся профессор.

Ивка устремила на него полный надежды взгляд, от которого не дрогнуло бы сердце только у самого закоренелого душегуба.

- Ну ладно, ладно, - закатив глаза к потолку, протянул Касаров. – Выкладывай, что там у тебя за изменения?

Ивка, будто боясь, что профессор может в любой момент передумать, торопливо кивнула и в точности, как накануне вечером, начала тараторить:

- Понимаете, Георгий Георгиевич, географические рамки моего исследования охватывают обширную территорию, совпадающую с границами бывшей Области Войска Донского. И население ее очень неоднородно. Казачьи хутора и станицы бок о бок соседствуют с хохлячьими слободами. Как сейчас, так и в начале XX века. Процесс расказачивания, начавшийся еще в конце XIX века, на первом этапе носил абсолютно естественный и ненасильственный характер и по мере своего развития начал стирать различия между казаками и крестьянами. Особенно заметно это на примере северных районов, в частности Хоперского, Усть-Медведицкого и Донецкого округов. Казаки все больше привязывались к земле, начали тяготиться воинской службой и даже заключать браки вне своего сословия. Да и само казачество представляло собой очень неоднородную массу. Гражданская война, белоказачество и красноказачество яркое тому подтверждение. Даже внутри одной семьи брат шел на брата, а сын на отца. Это еще Шолохов отметил. Дальше, к началу коллективизации этот процесс принимал все больший и больший размах...

- Иванка, постой-постой, - хитро взглянув на девушку из-под густых бровей, перебил ее Касаров. - Ближе к делу. А то слов уже сказано много, а аргументов в пользу изменения темы я пока так и не услышал. Озвучь-ка мне новую. А там уж я сам решу, чем она лучше предыдущей.

Ивка нервно сглотнула.

- Понимаете, Георгий Георгиевич. В моем исследовании коллективизация рассматривается лишь как заключительный этап процесса расказачивания и…

- Иванка! Тему!

- Чуть-чуть подкорректировать… Вместо «Коллективизации донского казачества» сделать «Коллективизация и расказачивание на Дону».

Профессор улыбнулся с добродушной снисходительностью и, склонив голову на бок, многозначительно посмотрел на студентку.

- Иванка, ну что за блажь? – протянул почти ласково. – Новое название от старого отличается исключительно длиной и формулировками. Не приставай ко мне с такими глупостями. Лучше скажи, получила ты доступ к Новочеркасскому архиву или по-прежнему тишина?

Ивка досадливо поморщилась и отрицательно покачала головой.

- Тишина. Звонила. Послали. Точнее сказали: «Ждите официального ответа». Но это одно и то же. Так я его еще год ждать буду.

- Да и не нужен тебе этот архив пока. Для диплома у тебя и без него материала достаточно.

- Мне сегодня-завтра должен приятель отзвониться. Обещал пробить доступ в Нехаевский районный архив. Говорит, у него там знакомая.

- И еще одна блажь… - усмехнулся Касаров. – Ну что мне с тобой делать? А, впрочем, лишним не будет, наверное. Может, и откопаешь что-нибудь интересное в этом своем районном архиве. Чем черт не шутит?

- Непременно откопаю. Вы же меня знаете.

Метель - часть вторая (Новогодняя Love Story)
pietrika


МЕТЕЛЬ



   - Куда идем мы с Пятачком - большой-большой секрет! И не расскажем мы о нем, о нет, о нет и нет! - пробираясь через сугробы вопим мы, силясь перекричать завывания метели. Галка идет впереди, а я, чтобы не поранить подругу лихо закинутым на плечо топором, замыкаю процессию. Жертвы нам сегодня ни к чему. Трагически постанывающего на диване Дрюши вполне достаточно.


   - Га-а-а-аль, - зову, остановившись у невысокой пушистой елочки. - Как тебе эта?


   Галка возвращается, придирчиво осматривает мою находку со всех возможных ракурсов и скептически кривит губы.


   - Не, давай еще поищем. Маленькая она очень.


   - Так мы большую-то и не дотащим. Не Гераклы все-таки.


   Но Галка непреклонна. Шагаем дальше.


   - Может, эту? - предлагает подруга. - Она вроде бы ничего. По размерам самое то.


   На этот раз против я.


   - Не, какая-то она кривая.


   Продвигаемся вглубь леса, упорно высматривая в густой метели идеальный вариант елки. Не такая уж это и простая задача, как выяснилось. Минут через двадцать безуспешных поисков энтузиазма заметно поубавилось, но сдаваться ни одна из нас по-прежнему не желает. Топор на моем плече с каждой секундой становится все тяжелей, метель усиливается, сугробы вырастают с человеческий рост...


   - Га-а-аль, - уже в который раз пытаюсь я перекричать ветер. - Нашла.


   - И я! - вопит в ответ Галка.


   Все бы ничего, только стоим мы у разных елок метрах в десяти друг от друга. Это мы уже сегодня проходили не раз. Я, подавив раздражение, отхожу от своей чудесной находки и, продираясь сквозь сугробы, устремляюсь к Галке. Критически осматриваю ее "хвойную протеже" и понимаю, что моя значительно стройнее и пушистей. Подруга мученически кривит рот и, бурча что-то себе под нос, неохотно двигается вслед за мной обратно, чтобы взглянуть на мою хваленую красавицу.


   - Ну и где же она стройнее? - ворчливо интересуется, обходя вокруг елки. - Мне та больше нравится.


   - А мне - эта.


   - Посмотри, она с той стороны почти лысая.


   - И вовсе нет! Не выдумывай...


   - Присмотрись повнимательнее. Ой, подожди! Я, кажется, варежку уронила у той елки. Пойдем со мной. Заодно еще раз на нее взглянешь.


   Не хочу я идти. И так за сегодняшний день половину Московской области пешком исходили. Капризно выпячиваю губу.


   - Давай ты пока за варежкой сгоняешь, а я начну елочку рубить.


   Кажется, Галка понимает, что я и с места не сдвинусь без этой елки, и пусть неохотно, но все же соглашается на мой план действий. Торжествующе улыбаясь, приступаю к делу.


   Топор вспахивает снег вокруг ствола и едва касается древесины. Посапывая от усердия, разгребаю наметенный сугроб и снова пытаюсь срубить хвойную красавицу.


   "Тюк... тюк... тюк", - разносится по лесу сквозь завывания ветра.


   Пурга исступленно бьет в лицо. Шапка сползает на глаза. Поправляю ее и продолжаю орудовать топором.


   - Фух, - шумно выдыхаю, когда елка с треском заваливается на бок. - Прекрасно. Га-а-а-аль! Я всё! - Озираюсь по сторонам. - Га-а-аль! - А в ответ лишь свист ветра. - Га-а-аль! Ты где?


   Куда она могла подеваться? Не понимаю. Волоча за собой срубленное деревце, продираюсь сквозь сугробы. Вот она, Галкина елка. Или не она... Но очень похожа. А самой Галки нет. Снова кричу. Бесполезно. Вьюга гоняет мои вопли по лесу, не принося в ответ ничего кроме снежных вихрей.


   Я снова куда-то бреду, в надежде отыскать будто сквозь землю провалившуюся подругу. Пурга сбивает с ног, швыряет в лицо колючую ледяную труху, оседает снежным прахом на бровях, ресницах и челке. Щеки жжет от холода... Надо возвращаться и звать ребят на помощь...


   Поворачиваю назад, по-прежнему волоча по вздыбленному ветром снежному покрову срубленную елку. Падаю, увязнув в сугробе, и снова поднимаюсь. Метель слепит, уводит в сторону с намеченного пути, пытается навсегда заманить в свои ледяные объятия. Иду... бесконечно долго. Словно плутаю по заколдованному кругу. Кажется, об это поваленное дерево я уже спотыкалась...


   - Га-а-аль! - кричу, голос срывается на сип... - Ну где же ты? - Да и сама я ГДЕ? Неужели заблудилась?


   Метель уже не только в лесу, но и в мыслях. В голове мелькает калейдоскоп воспоминаний.


   Вот я, маленькая и испуганная, бреду вдоль решеток ограждения, за которыми толпятся чьи-то чужие родители, дожидающиеся детей после Кремлевской елки. Взрослых так много, но я никак не могу найти среди них своего папу. Метель. Неловко прижимаю к себе красный пластиковый короб в виде Спасской башни. Он тяжелый, под самый шпиль забит сладостями. Зачем он мне, если я потерялась?


   Оступаюсь и плашмя падаю в сугроб. Тяжелый топор выскальзывает из рук. Елку я уже давно где-то оставила. В лицо ударяет колючий снежный вихрь. Холод и усталость сковывают тело ледяным саваном. Не могу дальше идти... Да и куда? Озираюсь по сторонам... Где-то вдали, в густой снежной пелене мерещится желтая куртка Галки. Бегу вперед!


   - Га-а-а-аль! - истошно кричу, боясь, что она не услышит. Голос эхом отражается от верхушек деревьев и возвращается ко мне. - Га-а-аль! - Желтое пятно рассеивается в снежной пыли. Прислушиваясь к завываниям метели, устало прикрываю глаза...


   - Саш! Ты где? - тревожно озираюсь, стоя в полумраке заброшенной станции метро. Под ногами бетонные плиты, покрытые густым слоем пыли. Вперед уходят две шеренги необлицованных колонн. С потолка свисают покачивающиеся на сквозняке электрические лампочки. Пыльные и почти не дающие света.


   - Саш! Это не смешно! - Голос дрожит. Тихо крадусь, заглядывая за колонны. - Саша!


   Шаги гулким эхом разносятся по пустынной станции. Мне мерещатся тени за столбами. Воображение рисует мрачный силуэт Путевого обходчика - призрака, поджидающего меня в темном углу.


   - Саша! - Слышу шорох за спиной. Резко оборачиваюсь. Никого.


   Едва сдерживаюсь, чтобы не заскулить от страха. Вот она, оказывается, какая - заброшенная станция под Тушинским аэродромом... Станция-призрак, проезжая которую, машинисты увеличивают скорость до предельно возможной...


   Снова шорохи. Потрескивает лампочка под потолком. Из зияющего чернотой тоннеля доносятся страшные, едва ли не потусторонние завывания. Судорожно стискиваю зубы...


   - Саша!


   - Тс-с-с-с! - Его губы мягко касаются моего уха. Руки обнимают за талию, притягивают спиной к груди. - Не бойся, я здесь.


   Открываю глаза, пристально вглядываюсь в окутанную снежной пеленой ночь. В лицо снова ударяет белый колючий вихрь. Повыше поднимаю шарф. Как глупо получилось... Заблудиться в лесу в новогоднюю ночь... Так умеет только Даша... И Галку тоже потеряла... Плутает ли она также в снежной пурге или нашла дорогу к Васькиной даче? Наверное, нас уже ищут. И срубленную елку я тоже где-то оставила... и топор...


   Снова пытаюсь понять, откуда пришла. Выискиваю на снегу свои заметенные следы. Озираюсь по сторонам. Наверное, ровно в двенадцать кто-нибудь начнет взрывать фейерверки... Нужно только подождать и тогда будет ясно, куда идти. Чуть приподнимаю рукав куртки, обнажая часы на запястье. Всматриваюсь в темный циферблат. Нащупываю в кармане зажигалку, чиркаю кремнем. Огонек вспыхивает и тут же гаснет на ветру. Три с половиной часа до Нового года.


   Обращение президента мне сегодня не доведется послушать и загадать желание под бой курантов тоже. Что я загадала в прошлом году? Совершенную глупость, несбыточную и нелепую... Встретить этот Новый год в обнимку с Сашей... Глупая, глупая девчонка... и желания у меня глупые.


   Вдали мерещится желтый мелькающий между елок огонек. Сквозь свист и завывания метели слышу крик и сама кричу в ответ. Огонек скрывается в темных еловых зарослях. Бегу вперед, не разбирая дороги, ноги тонут в высоких сугробах. Падаю. Взгляд застит снежная пелена.


   - Я здесь! Здесь!


   Сижу в сугробе. Вслушиваюсь в унылый вой ветра. Всхлипываю. Достаю из кармана сигарету, пытаюсь прикурить. Крошеный язычок пламени вспыхивает, подрагивает в укрытии из ладоней и, не успевая опалить кончик сигареты, гаснет. Снова всхлипываю, ожесточенно чиркаю кремнем зажигалки. Сверхъестественная невезуха! Прикуриваю после едва ли не стотысячной попытки. В легкие устремляется горький сигаретный дым. Поднимаю глаза и замираю... Сердце сжимается то ли от радости, то ли от потрясения. Нет. Этого просто не может быть! Это бред воспаленного воображения... Так не бывает! Зажмуриваюсь, отчаянно трясу головой, чтобы отогнать видение. Из груди вырывается слабый стон. Открываю глаза. Галлюцинация не исчезла. И ко мне по-прежнему, продираясь сквозь метель и высокие сугробы, приближается Дед Мороз...


   Белая борода развевается на ветру, полы длинной красной с белой оторочкой шубы волочатся по сугробам, валенки утопают в глубоком снегу. Машинально подношу сигарету к губам и затягиваюсь, не отрывая взгляда от сказочного персонажа. В лицо ударяет ослепительно яркий луч электрического фонаря. Перед глазами скачут искрящиеся на свету снежинки, заставляя меня зажмуриться.


   - Ой, мамочка... - жалобно пищу, чувствуя, как сильные руки выдергивают из сугроба и закидывают на плечо мою замерзшую и уже, кажется, не совсем вменяемую тушку.


   - Что бы сказала твоя мамочка, если бы узнала, что, пока тебя весь Юбилейный в лесу разыскивает, ты тут мирно покуриваешь, сидя в сугробе? - Даже сквозь завывания ветра мне удается распознать гневные нотки в голосе Дедушки Мороза. Похоже, он вовсе не в восторге от выпавшей на его долю чести стать моим спасителем.


   Кстати, от него, как и положено, пахнет холодом, а еще почему-то табаком, дорогим парфюмом и алкоголем. Это наводит на определенные мысли и заметно проясняет сознание. Кажется, я не брежу... И румяный старец с белой бородой явился вовсе не из сказки, а из-за праздничного стола.


   - Меня Даша зовут, - зачем-то сообщаю я, безвольно болтаясь у него на плече вниз головой. Изображаю мешок то ли с подарками, то ли с чем-то гораздо менее приятным.


   - Саша, - невнятно бурчит мой спаситель, продираясь сквозь еловые заросли.


   - Я елку потеряла... и Галку. И еще топор.


   - Все перечисленное, кроме топора, нашли.


   - Хорошо. Найти топор - плохая примета.


   - В лес ночью в метель ходить плохая примета.


   - Так я за елкой.


   - А я думал, за подснежниками, - язвит и вдруг неожиданно мягко добавляет: - Зла на тебя, Дашка, не хватает. Испугалась?


   Замираю. Только теперь понимаю, что голос у Деда Мороза подозрительно знакомый и вовсе не старческий. Саша? Подобное предположение еще более нереально, чем появление Дедушки Мороза в подмосковном лесу, но я все равно его озвучиваю.


   - Саша?


   - Саша, сказал же... Везет нам с тобой, Дашка, на новогодние встречи.


   Ошарашено молчу. В голове бессвязная мешанина мыслей. Зато метель, кажется, стихает. По крайней мере, не приходится перекрикивать свист ветра и пурга не столь исступленно бьет в лицо.


   - Только баню натопили, веники дубовые в лохани замочили, вдруг влетает Васька - сосед. Глаза шальные, руками машет. Телефон, говорит, дайте, МЧС вызвать. Даша в лесу заблудилась. Думали, белочка его посетила в честь праздника. А нет... Оказывается, и правда, какая-то дурында за елкой в лес ушла и не вернулась.


   - Мы вдвоем пошли...


   - Вторую они своими силами обнаружили еще до того, как мы к поискам присоединились. Сидит теперь твоя подружка вся в соплях, рыдает навзрыд: "Дашулю волки съели". Какой-то пьяный перец ее успокаивает, говорит: "Там есть нечего, одни мослы. Не боись, найдем мы твою Дашулю. Не сейчас, так весной". Тоже мне утешитель выискался.


   - Дрю-ю-юша, - ухмыляюсь я.


   - Не знаю, Дрюша он или Хрюша вместе со Степашкой. Только девчонки на него с кулаками кидаются, вроде бы это он тебя надоумил в лес идти.


   - Не-е-е, я сама, - гордо заявляю, продолжая висеть вниз головой на плече у Саши. - Может, поставишь меня все-таки на землю?


   - Нет уж, Дарья Патрикеевна. На эту удочку я больше не попадусь. Есть у тебя отвратительная привычка пропадать в неизвестном направлении без объявления войны.


   У меня аж дыхание перехватывает от такой наглости. И это говорит человек, который сам когда-то предпочел уйти по-английски, передав мне через третьи руки, что "любовь прошла, завяли помидоры, сандалии жмут, и нам не по пути"?


   - Здра-а-а-асти, ёлка, Новый год! Это кто еще пропадает? Я, что ли?


   - А кто?


   Сама того не ожидая, я вдруг оказываюсь лицом к лицу с Сашей. Он не просто зол, он в бешенстве. Голубые глаза потемнели от гнева, губы сжаты в презрительную линию. Даже накладная борода Деда Мороза не в силах скрыть уничижительного выражения на его лице. Да какое он имеет право так на меня смотреть? И вообще в чем-то меня обвинять?


   - Я? Ты в своем уме? - Голос срывается на крик, подрагивает от ярости. Стыжусь этого. И как никогда раньше понимаю, что сама себя втаптываю в грязь, пытаясь доказать бывшему парню то, что он и без меня знает. Никому из нас двоих этот разговор уже не нужен. Саша все для себя решил еще год назад, смалодушничал и даже не соизволил сказать мне в глаза, что я была лишь мимолетным увлечением. А я... до сих пор с содроганием вспоминаю, как, ссутулившись под гнетом Машкиного дружеского участия, постигала прописные истины... что я, конечно, замечательная девчонка, но разве можно было всерьез поверить в то, что такой парень, как Саша, влюбится в меня... что друзья уже притомились запоминать по именам его новых пассий - красивых и интеллектуальных... Поэтому даже не стоит голову себе забивать подобными бреднями. И да, Золушки выходят замуж за прекрасных принцев исключительно в сказках и голливудских фильмах. Это я-то Золушка? Смешно!


   - Объясняться с ним? - многозначительно изогнув бровь, усмехается Машка и ободряюще гладит меня по руке. - Даш, не унижайся... Те объяснения, которые он может дать, тебе точно не нужны.


   - Нужны, - упрямо противлюсь я.


   - Зачем? Чтобы выслушивать его насмешки?


   - Насмешки?


   - А ты все еще надеешься на признание в вечной любви и предложение руки и сердца? Даша, где тебя такую наивную откопали? Я его сто лет знаю и, мне очень жаль, что я раньше тебя не предупредила. А теперь он специально уехал, чтобы избежать женских истерик.


   - Маш, какие истерики? Я имею право, чтобы мне сказали о расставании, глядя в глаза, а не передавали через общих друзей.


   - Поступай, как знаешь, Даш, только потом не плачь. - Машка поднимается с подоконника и, скривив напоследок губы в ободряющей улыбке, уходит. Ее шаги эхом разносятся по пустынному коридору вдоль закрытых аудиторий. Сжав ладонями пульсирующие виски, я перевожу взгляд с ее темнеющего вдали силуэта на пакет со свитером, который я пару дней назад забыла у Саши, и который он так благородно вернул мне через Машку, обозначив тем самым конец наших отношений...


   Но мир, как выяснилось, невероятно тесен. Кто бы мог подумать, что Саша окажется соседом Васьки по даче? А тем более, что нам доведется встретиться с ним в канун Нового года в лесу... И ведь никто не может обвинить меня, что это я искала встречи с ним. Никто...


   А тот приступ позорного малодушия, когда я в прошлом году, забыв про гордость и Машкины предупреждения, все-таки набрала Сашин номер телефона, пусть навсегда останется моей маленькой тайной. Хорошо хоть хватило ума представиться вымышленным именем, прежде чем Сашина бабушка высокомерно поведала мне, что "уважающие себя девушки не обрывают телефоны молодым людям..." Слушать продолжение ее нравоучительной тирады я не стала... Ни к чему все это. Машка оказалась права. Впрочем, как всегда...


   - Это ты меня... - Боюсь повисшего на языке слова, но достойного или хотя бы менее унизительного синонима подобрать не могу. Отчаянно выискиваю его в недрах своего скудного лексикона и, наконец, сдаюсь: - Это ты меня бросил. Трусливо и жалко, совсем не по-мужски спрятался за спинами друзей!


   Резко разворачиваюсь и, с трудом сохраняя равновесие, яростно продираюсь сквозь мохнатый заснеженный ельник.


   - Стоять! - Слышу гневный рык за спиной. - Дашка! Юбилейный не в той стороне!


   Вот черт! Возвращаюсь... Не такая уж я и гордая, наверное.


   Остаток пути до Васькиной дачи мы проделываем, сохраняя гнетущее молчание. Я, коря себя за несдержанность, едва замечаю, и что метель почти совсем стихла, и что сама я едва жива от холода, и что нестерпимо ломит пальцы на ногах. Снова и снова прокручиваю в голове колкие и очень правильные слова, которые могла бы сказать Саше, но не сказала. А теперь уже поздно... Хватит! И без дополнительных выяснений отношений унизилась дальше некуда. Утешает одно - доберемся до поселка, разойдемся по соседним домам и больше никогда в жизни не встретимся...


   Остановившись у ржавых ворот, Саша пускает в небо сигнальную петарду, призванную оповестить остальных членов поискового отряда об успешном завершении спасательной операции и пока я, позабыв о гордости и прежнем намерении побыстрее скрыться с его глаз, заворожено любуюсь, как затянутое серой пеленой небо окрашивается мириадами разноцветных огоньков, вдруг заявляет:


   - Баня ждет Вас, мадемуазель.


   Ушам своим не верю! Какая к черту баня?


   - Зря ждет, - едко парирую в ответ, сворачивая в проулок к Васькиной даче. - Ладно, спасибо тебе за спасение. Правда, спасибо.


   Саша молча следует за мной, не отставая ни на шаг. Заходит во двор, шагает по тропинке под окнами дома к крыльцу, отряхивает валенки и поднимается на порог. Видимо, опасается, что такая дурында, как Даша, может заблудиться и в трех соснах, точнее в трех яблонях. Ехидно фыркаю и, нервно сглотнув, распахиваю дверь. Как же стыдно перед ребятами...


   Зареванная Галка с дикими воплями кидается мне на шею. Плачет. Дрюша храпит на диване. По дому разносится оглушительный рев, перемежаемый периодическими похрюкиваниями. Маринка визжит и, размахивая бутылкой со столь ненавистной ею клюквенной настойкой, летит ко мне, чтобы подобно Галке окропить слезами мою чудом спасшуюся тушку. Ленка играет на гитаре торжественный марш: нечто среднее между бессмертным творением Мендельсона и гимном России. Остальные, видимо, все еще в лесу...


   - Девчонки, извините меня. Ладно? - бормочу я, виновато потупив глаза в пол. - Не знаю, как так получилось. Чуть Новый год вам не испортила... - Зубы отбивают барабанную дробь.


   - А теперь, чтобы наша Дашка-потеряшка не свалилась с пневмонией, я все-таки настаиваю на ее, пусть даже насильственной, но транспортировке в мою баню, - подает за моей спиной голос Саша. Вот ведь настырный!


   А Галка с Маринкой решительно пресекают все мои попытки отвертеться, посему после недолгих пререканий мне остается лишь покорно следовать за Дедушкой Морозом... И какая по большому счету разница, насупилась ли я при этом или наоборот всем своим видом олицетворяю безмерную радость... Главное, ведь пошла... Нет у меня все-таки гордости...


   И вот она я, закутанная в белую простыню, сижу под потолком в крошечной темной каморке с закопченными бревенчатыми стенами. Под простыней - ничего. На голове серая фетровая буденовка с красной звездой на лбу. Физиономия тоже красная и лоснящаяся от пота. Писаная красавица, одним словом...


   В котле потрескивают поленья. Пахнет замоченными в деревянной лохани дубовыми вениками. Аромат терпкий, чувственный, с легкой горчинкой. Из предбанника доносится какой-то подозрительный шум. Кажется, кто-то вознамерился составить мне компанию... И, наверное, я даже знаю, кто именно... Решил совратить невинную деву в обители греха и порока? Надеется, что за год я стала посговорчивей? Вот уж дудки!


   Опасливо поглядывая на дверь, проверяю, крепко ли держится простыня на груди. Правда, держаться там особо не на чем, но не оголяться же перед Сашей из-за такой досадной генетической недоработки. Затянув простыню потуже, выуживаю из недр сознания остатки самообладания и снова перевожу взгляд на дверь, готовясь дать решительный отпор любому, кто осмелится посягнуть на мою честь. И тот самый "любой" не заставляет себя долго ждать. Считанные секунды спустя он появляется на пороге парилки. Ой, мамочка...


   Заворожено и совершенно безвольно смотрю на его загорелый торс - мускулистый и очень притягательный. Сердце отчаянно колотится где-то в районе желудка, взлетает к горлу и ухает обратно. Его сумасшедший ритм гулким эхом отдается в висках. Дрожу... Взгляд скользит вниз по плоскому животу и замирает на тонкой полоске темных волос, уходящей вниз под простыню, повязанную на поясе...


   Лоб покрывается ледяной испариной. Не могу дышать. Грудь судорожно вздымается, но воздух категорически не желает поступать в легкие. Дрожу всем телом... Жарко... В глазах темнеет... Крепко зажмуриваюсь, пытаясь побороть это наваждение... Безуспешно. Хочу, чтобы Он ушел... Пожалуйста, пусть Он уйдет. Распахиваю глаза и натыкаюсь на его горящий взгляд. Дрожу... Из груди вырывается слабый хрип... Стон... Мой?


   Саша неторопливо с ленивой грацией хищника приближается ко мне. Чувствую запах его кожи и снова закрываю глаза. Замираю в предвкушении... чего-то... Я так скучала по нему... Гордость, где ты?.. Пожалуйста, пусть он уйдет!


   Его пальцы осторожно касаются моего плеча, скользят по ключице, мучительно медленно опускаются вниз к краю простыни... Кожа горит под его прикосновениями...


   - Не надо, - шепчу. Слышу отчаянную мольбу в собственном голосе. - Пожалуйста...


   Пальцы замирают на полпути. Чувствую прерывистое дыхание у шеи... Он так близко... Очень близко...


   - Пожалуйста.


   Тяжелый вздох. Не мой - Сашин. Мгновение, и он отступает назад к двери. Слышу его шаги. Нервно сглатываю, боясь пошевелиться и взглянуть на него. Такая жалкая, никчемная, глупая... И вдруг в опустошенное сознание врывается оглушительный грохот. Вздрагиваю, испуганно распахнув глаза, и потрясенно смотрю на свежую продольную трещину на дверном косяке под крепко стиснутым кулаком. А сам Саша неподвижно стоит ко мне спиной, уткнувшись лбом в дерматиновую обивку двери. Что происходит? Не понимаю...


   Кажется, проходит целая вечность, прежде чем он разворачивается. Льдисто-голубые глаза смотрят на меня с нескрываемым презрением и даже издевкой. Сердце сжимается от боли. Отвожу взгляд, боясь выдать собственные чувства.


   - Ну что ж, Дашенька, а теперь рассказывай, - присаживаясь рядом со мной, усмехается Саша. - Когда это я тебя бросил?


   Молчу, судорожно вцепившись в край простыни и не отрывая напряженного взгляда от раскаленной докрасна каменной кладки. Не хочу я ничего рассказывать. Мне жарко, душно и еще я почти смертельно устала. А Саша понимает мое молчание по-своему.


   - Нечего ответить? - Голос полон ядовитого сарказма и это я уже не могу проигнорировать, хотя надо бы.


   - А зачем?


   - Ну как же, ты кидаешь в мой адрес нелепые обвинения, друзей моих с какого-то бока приплетаешь. Должен же я понять ход твоих мыслей.


   - Надо же! Не боишься больше женских истерик?


   - Каких истерик, Даш?


   - Тех, что ты хотел избежать, когда попросил Машку передать мне, что между нами с тобой все кончено!


   - Что за бред ты несешь? - Какой-то он вдруг стал подозрительно спокойный. Не к добру это.


   А у меня, наоборот, внутри все клокочет от ярости, усталость как рукой сняло. И теперь уже непонятно красная ли я от жары или от гнева вперемешку с обидой. Главное, не разрыдаться... Не дождется! Год назад не плакала, а сейчас и подавно не буду.


   - Бред - это когда взрослый парень сбегает на край света, чтобы уйти от объяснений! Ты что же думаешь, я бы тебя на коленях умоляла не бросать меня? Руки бы заламывала? Проклинала бы всю твою родню до десятого колена? Вот это бред!


   - Даш, не перекладывай с больной головы на здоровую. Никуда я не сбегал. Ты отлично знала, что на студенческие каникулы я еду с друзьями в Карпаты на лыжах кататься. И тебя, между прочим, тоже звали, а ты школу не хотела прогуливать. Теперь-то я понимаю, что дело было вовсе не в школе, а в том, что как раз в это время должен был вернуться из армии твой парень Дима.


   - Дима? Дима - это мой брат.


   - Как брат? - ошарашено уставившись на меня, переспрашивает Саша. Голос хриплый и будто бы надломленный.


   - Так брат. Старший! Так что выстрел не засчитан. Ладно. Хватит. Спасибо за баню! - Неуклюже соскакиваю с высокой скамьи, едва не уронив на пол простыню. Ноги подкашиваются, дрожат колени, острые ноготки впиваются во вспотевшие ладони. Задыхаюсь...


   - Даш... - Тихий голос за спиной. - Я не бросал тебя... И никого не просил что-то тебе передавать.


   Все плывет перед глазами. Хватаюсь за косяк, пытаясь сохранить равновесие. Из груди вырывается невнятный хрип... Доля секунды - и на плечи ложатся горячие мужские ладони, притягивают меня спиной к крепкой, мускулистой груди.


   - И... - Шепот. - Мне очень плохо без тебя, Даш.

* * *



   Кремлевские куранты отсчитывают последние мгновения уходящего года. В бокалах пенится шампанское. Рассыпаются мириадами искрящихся брызг бенгальские огни. Минутная стрелка дергается и замирает, сообщая о наступлении Нового года. Из старенького черно-белого телевизора раздаются первые аккорды гимна России.


   - Ура-а-а-а! - вопим что есть мочи. - С Новым годом!


   Звон бокалов тонет в восторженных криках над праздничным столом.


   Перевожу взгляд с экрана телевизора на Сашу. Он совсем рядом и - о чудо! - не тая нежности, смотрит на меня. Его рука по-хозяйски обнимает меня за талию, губы ласково улыбаются именно мне. Кажется, желание, которое я загадала под бой курантов год назад, сбылось. Метель подарила нам сегодня второй шанс, и теперь наше счастье зависит только от нас двоих...


Метель - часть первая (Новогодняя Love Story)
pietrika

МЕТЕЛЬ

Замела, закружила Метелица,

Перепутала судьбы разные.

Мне и верится, и не верится,

Что в снегах скрыты чувства алмазные...




  Размеренно стучат колеса по оледенелым рельсам. В нагретом вагоне электрички пахнет мандаринами, коктейлями "Трофи" и пока еще легким перегаром. Из тамбура вместе со стылым дыханием зимы тянет куревом. Сквозь мутные плафоны потолочных ламп сочится тусклый желтоватый свет. Монотонно дребезжит обогреватель под сиденьем. Даже сквозь теплые синтепоновые штаны отчетливо чувствую вибрацию. За окнами мелькает заснеженный лес. Метель. Стремительно сгущаются мучнисто-сизые сумерки.


  На календаре тридцать первое декабря. А праздничного настроения ни в одном глазу. Хотя пить начали давно. Кто-то неделю назад. Кто-то с утра... Кто-то с полудня, едва успев выслушать сенсационное обращение президента - теперь уже бывшего.


  "Дорогие россияне!.. Я устал... Я ухожу... С Новым годом! С новым веком!"


  "Дорогие россияне" растерянно замерли перед экранами телевизоров. И Вас туда же, многоуважаемый Борис Николаевич! Что теперь? Всем спасибо... все свободны... Так? Вы нам, конечно, тоже изрядно поднадоели за последние годы, но... Кто такой Путин? Откуда он свалился на наши головы? Пока еще не поняли, зато в очередной раз почувствовали себя то ли на пороге... то ли попросту на обрыве. Миллениум...


  В воздухе витает невнятная тревога. И показное веселье всем катаклизмам назло лишь усиливает напряжение. Судя по доносящимся из разных концов вагона дискуссиям, все вокруг возомнили себя политологами. Какой уж тут Новый год, когда такие дела в нашем королевстве творятся...


  А я сегодня утром первый раз в жизни увидела эпилептический припадок. Какой черт понес меня в 10 утра на продуктовый рынок? Не могла купить кукурузу с крабовыми палочками по дороге на вокзал?


  ...Холод собачий, под ногами ледяные колдобины. Времени в обрез, а я мучительно медленно продвигаюсь в навьюченной пакетами толпе к нужной палатке. Встаю в хвосте длинной очереди, растянувшейся вдоль заледенелой витрины. Нетерпеливо переминаюсь с ноги на ногу, рискуя поскользнуться и рухнуть плашмя на радость изумленной публике.


  Едва успеваю нарисовать в воображении себя любимую, распластавшуюся в грязном месиве посреди рынка, как впереди раздается характерный шлепок. А потом происходит что-то странное. Очередь приходит в движение - суетливое и бестолковое. Слышу какие-то невнятные возгласы и, поддавшись общему настрою, инстинктивно отступаю назад. Очень вовремя. Стадное чувство иногда тоже бывает полезным, оказывается. Замешкайся я на долю секунды, и стоявшая передо мной грузная дама с огромным количеством пакетов оттоптала бы мне ноги.


  Не понимаю, что именно происходит, но все это очень некстати. Не тая раздражения, собираюсь призвать окружающих к порядку и попросить не задерживать очередь, но вдруг в образовавшемся проеме между спинами вижу ее. Замираю с открытым ртом, тут же забыв о прежнем намерении.


  - Скорую! - Чей-то крик. - Вызовите скорую!


  Совсем молодая девушка в модной серебристой куртке корчится на льду, неестественно изгибая тело в судорогах. Хрипит. Грудь колесом вздымается над асфальтом. Изо рта идет пена. Глаза закатились. Лицо какого-то жуткого синеватого оттенка.


  - Это эпилепсия. - Снова невнятный возглас.


  - Нужно ложку в рот вставить. Язык проглотит.


  - На бок ее переверните! На бок!


  А мне страшно. Очень. Невольно пячусь назад, упираюсь спиной в витрину. Руки дрожат то ли от холода, то ли от потрясения. Эпилепсия? Так вот как, оказывается, она выглядит на самом деле. Совсем не так как в сериале про подростков с улицы Деграсси...


  - Фейерверки! Петарды! Хлопушки! Бенгальские огни! - врываются в сознание истошные вопли вломившегося в вагон торговца. Я-то думала, тридцать первого декабря даже продавцы фейерверков работают по укороченному графику и уж тем более не заезжают так далеко... Ошиблась. Кушать всем хочется, а у них перед Новым годом самая жаркая пора.


  Мужчина с зажженным бенгальским огнем стремительно проходит по вагону. Тонкая спица фитиля шипит, искрится, рассыпается золотыми и серебряными брызгами. Красиво. Взгляд интуитивно цепляется за этот маленький осколок праздника, провожает его до дверей и скользит дальше по полупустому вагону. Кроме нашей нежданно-негаданно притихшей компании почти никого и не осталось.


  ...Ленка тихонько бренчит на гитаре, уткнувшись близоруким взглядом с тетрадку с аккордами. Галка мирно посапывает у меня на плече, стиснув в руках банку с недопитым коктейлем. Васька с Юлькой, как всегда, сидят в обнимку и о чем-то шепчутся, то и дело улыбаясь друг другу. Уже хорошо наклюкавшийся Дрюня настойчиво дергает за рукав то Генку, то Маринку, требуя выпить с ним за Новый год, за новый век, за Путина, за Ельцина... Да хоть за Буденного - главное, выпить!


  - Маришенька! - заплетающимся языком умасливает он. - С Новым годом тебя! Солнышко ты мое ясное! С наступающим!


  - Дрю-ю-ю-юнь! - стонет Маринка и пытается отодвинуть подальше от себя протянутую парнем бутылку с ядовито красной жидкостью - клюквенной настойкой. - Не могу я эту дрянь пить! Не могу и все! От одного запаха воротит.


   Еще бы не воротило... Помнится, всего пару дней назад, поглотив перед новогодней дискотекой в универе не меньше литра этой бормотухи, наша Маринка признавалась в вечной любви белому фаянсовому другу в женском туалете, а на утро клялась каждому встречному поперечному, что до Нового года ничего крепче кефира в рот не возьмет. Не сдержалась... торжественно завалила вчера зачет по педагогике и снова назюзюкалась в ближайшем "пьяном дворике" до перерыва в биографии. Не одна она, кстати. Мы с Галкой тоже неплохо проспиртовались в честь первой сессии и приближающихся праздников... Отвратительный тандем - Новый год и сессия! Повальное пьянство в перерывах между зубрежкой. Издевательство над организмом...


  Снова перевожу взгляд на Ваську с Юлькой. У них любовь! Настоящая, как в кино... И, кажется, все остальное их мало заботит: и сессия, и холод, и то, что время близится к пяти вечера, а мы все никак не доберемся до дачи...


  Наверное, если бы рядом со мной был любимый мужчина, я бы тоже не заморачивалась на пустяках... Только нет его в моей жизни! Совсем-совсем! Мне вообще кажется, что я никогда больше не влюблюсь... И от этого так мерзко на душе... а еще немного страшно.


  Мысли снова превратились в калейдоскоп воспоминаний... Я над ними категорически не властна сегодня. Глупая! Глупая девчонка! Живи и радуйся! Новый год! Чудесный, замечательный праздник! Самый веселый в году!


  Более того, ты едешь с друзьями на дачу. Вас уже заждался маленький деревенский домик посреди заснеженного леса... Попасть туда на Новый год - будто окунуться в сказку. Добрую, старую, русскую народную... Пусть даже сказочные герои, в отличие от нас, не пьют ни клюквенных настоек, ни коктейлей "Трофи", ни "Советского Шампанского", не украшают стол пластиковыми тазами с оливье и тем более не взрывают пронизанную чудесами тишину петардами...


  Словом, живи и радуйся. А нет... Может быть, утренний "инцидент" на рынке так на меня подействовал или я подсознательно сравниваю прошлый Новый год с тем, что запланировано сейчас...


  Электричка замедляет ход. Из динамиков раздается очередной звуковой коллапс: скрежет, хруст, треск, за которыми почти невозможно разобрать слов. По крайней мере, у меня не получается.


  А Васька торжественно громко объявляет:


  - Ребят, пакуемся! Следующая наша.


 

* * *



  Кажется, уже целую вечность мы стоим на привокзальной площади под гнутым козырьком автобусной остановки. Метель не стихает. Сквозь густую пургу с трудом просматривается высокий силуэт Новогодней елки перед входом в здание вокзала - и то лишь благодаря разноцветным огонькам гирлянды. Кроме нашей замерзающей компании, на улице ни души. Все нормальные люди дома сидят, телевизор смотрят, к Новому году готовятся. А мы все еще пытаемся добраться до Васькиной дачи. Гадаем, не отменили ли в честь праздника нужный нам автобус.


  Ребята откупорили очередную бутылку клюквенной настойки. Мы с Галкой греемся алкогольными коктейлями "Трофи". Губы пристывают к жестяной банке. За Галку не поручусь, но у меня - точно. Лицо покрылось мерзкой ледяной коркой. На бровях и ресницах иней. Пальцы на ногах на грани обморожения. Не спасают ни теплые сапоги на меху, ни две пары шерстяных носков под ними.


  - Вась, - отбивая зубами барабанную дробь, стонет Галка. - А если автобусов сегодня больше не будет, то пешком до твоей дачи долго идти?


  - Долго, - угрюмо бурчит Васька, вытаскивая из кармана пустой пластиковый стаканчик. - Дрюш, наливай.


  - Намекаешь на перспективу встретить Новый год, замерзая на автобусной остановке? - пытаюсь язвить я. Получается довольно жалобно, а вовсе не ехидно.


  - Девчонки, да не паникуйте вы! Сейчас наколдую я вам автобус. Не сомневайтесь! - Кому оптимизма не занимать, так это Дрюше - особенно после третьей бутылки. - Крибля! - Залпом опорожняет пластиковый стаканчик. - Крабля! - Достает из помятой пачки сигарету, торжественно демонстрирует ее нам и, таинственно улыбаясь, вставляет в зубы. - Бумс! - Чиркает кремнем зажигалки и прикуривает. - Ну, товарищи алкоголики, обратный отсчет пошел!


  Мы мрачно наблюдаем, как Дрюша выпускает изо рта клубы дыма, как те, раздираемые снежным вихрем в клочья, рассеиваются в воздухе.


  - И? - несколько Дрюшиных затяжек спустя фыркает Юлька.


  - Подожди! Этот фокус всегда срабатывает. Как только закурю, так автобус приходит.


  - Не в этот раз, - бурчит Маринка, но все же не отрывает полного надежды взгляда от дороги.


  - Срабатывает не фокус, а закон подлости. И в данную секунду его апофеозом можно считать именно отсутствие автобуса, а не наоборот, - язвит Юлька, в очередной раз демонстрируя нам свою начитанность.


  - Ну! За апофеоз! - поднимаю я банку с коктейлем и чокаюсь сначала с Галкой, а затем поочередно со всеми ребятами.


  - С Новым годом! - истошно вопит Дрюша. - Лю-ю-юди! С новым счастьем!


  - С новым президентом! - смеясь вставляет свои пять копеек Васька.


  Мне наплевать на политику, но почему-то сейчас я считаю ее весьма удачным дополнением к праздничному столу.


  - Боже царя храни! - ехидно и совершенно не к месту хмыкает Ленка.


  - И Дедушку Мороза со Снегурочкой заодно, - принимает эстафетную палочку Маринка.


  В снежную высь с оглушительным грохотом взмывается огонек петарды и тут же рассыпается на мириады золотистых брызг, искрящихся в колючем вихре снежинок.


  - Ура-а-а-а-а-а-а! - вопим в один голос, поднимая вверх пластиковые стаканчики и банки с коктейлями. - Ура-а-а-а-а! С Новым годом!


  Праздничное настроение стремительно врывается в душу, сметая унылые нотки со своего пути, словно невесомую шелуху. Как мало все-таки человеку нужно для счастья. Фейерверки и люди, с которыми ты можешь не бояться выглядеть глупо. С которыми вовсе не обязательно придумывать высокоинтеллектуальные темы для разговора. Которые любят и ценят тебя именно такой, какая ты есть на самом деле - не слишком умной, не слишком красивой, не отягощенной глубоким внутренним миром и мощным творческим потенциалом.


  Какой черт дернул меня в прошлом году принять Машкино приглашение встретить Новый год у нее дома?


  И что в итоге?


  Я в окружении совершенно незнакомых людей, а заодно под прицелом высокомерного взгляда Машкиной прапрапрабабки, немилосердно взирающей на наше торжество со старинного портрета в массивной раме. Вокруг горы книг. Ими плотно забиты многочисленные полки на стенах в комнате, в коридоре, в прихожей. Они шаткими стопками громоздятся на фортепьяно, поверх шкафов и даже под столом. И это вовсе не какие-нибудь любовные романы в ярких обложках, а серьезные научные трактаты, редкие издания по истории культуры и искусства, классика или нечто совершенно уникальное - книжные раритеты, передававшиеся в Машкиной семье из поколения в поколение.


  Но самое страшное - разговоры. Настолько высокоинтеллектуальные, что мне остается лишь молча стоять в сторонке, надеясь, что никому не придет в голову поинтересоваться моим мнением по затронутой теме. Что бы я могла им ответить?


  "Тер-Оганьян? Вроде учится в параллельном классе... Художник? Ну что вы? Какой из него художник? Ах, не тот... Авдей, говорите? Нет, не слышала... А вот ТАК! НЕ СЛЫШАЛА! И про его антирелигиозный перфоманс тоже. Репродукции икон порубил топором? Ого!"


  "Мандельштам? Да, конечно, знаю. Значение его поэзии? Вы в своем уме?"


  ""Доктор Живаго"? Как же, как же... читала... в кратком изложении".


  "Кустурица... Хм... Помощь зала? Звонок другу?"


  "Товарищи, вам череп не жмет?"


  Ой-ой-ой! Выпустите меня отсюда! Хотя бы на лестничную клетку покурить...


  Стараясь не привлекать внимания, крадусь к выходу. И именно в этот момент из прихожей доносится звонкая трель, возвещая о приходе новых заумных интеллектуалов. Это, кажется, уже перебор... В Машкиной двушке и без них иголке негде упасть. Понимаю, что пора драпать. И не на лестничную клетку, а восвояси. Если повезет, успею попасть на Красную площадь до боя курантов... Открываю дверь, а на пороге Он...


  Была ли это любовь с первого взгляда? Вряд ли. Но дара речи я на пару секунд лишилась однозначно. Все-таки не каждый день встретишь такого красавчика. А у Машки и подавно. Пронзительно-голубые глаза в обрамлении темных ресниц, худощавое лицо с мужественными, четко очерченными скулами, чувственные губы, сексуальные рельефы мышц, обтянутые тонким трикотажем под расстегнутой настежь курткой.


  - Вы к нам? - подозрительно интересуюсь, преграждая гостю вход в квартиру.


  - Ага, к Маруське. Саша, - протягивает мне ладонь с длинными изящными пальцами.


  - Даша, - неловко отвечаю на рукопожатие, отступая в сторону. - Проходи. Раздевайся. Машка в комнате.


  Пытаюсь, не наступив ни на чьи ботинки, протиснуться к двери.


  - А ты куда?


  - Покурить на лестницу. - Желание встречать Новый год в одиночестве, затерявшись в толпе на Красной площади, куда-то испарилось.


  - Насколько я помню, у Маруськи дома не установлен запрет на курение, - смеется.


  - Однозначно, - выразительно округляю глаза и киваю в сторону большой комнаты. - Машка там. - Выскальзываю за порог...


  - А... а... автобус! - душераздирающий вопль Галки возвращает меня из Машкиной прихожей обратно на заснеженную остановку. - Держи его!


  И вот мы уже, увязая по колено в снегу, бежим наперерез пузатому бело-голубому драндулету, "ровеснику века", истошно голосим и столь же отчаянно машем водителю свободными конечностями, боясь, что тот проедет мимо, перепутав потенциальных пассажиров с сугробами. Автобус тарахтит, ревет, словно готовый к списанию трактор, буксует на снежных заносах и, окатив нас снежной пылью из-под колес, притормаживает.


  Пожилой водитель смотрит на нашу дружную компанию, как на гостей из Преисподней.


  - Вы чего ж творите, хулиганы! Сами под колеса кидаетесь, а мне за вас срок мотать? - начинает он свою гневную тираду, едва перед нами со скрипом открывается передняя дверь.


  - С Новым годом! - вскарабкавшись по лестнице, выкрикивает Дрюша, размахивая ополовиненной бутылкой настойки.


  - С Новым веком! - голосим мы за его спиной, нетерпеливо приплясывая у дверей автобуса в ожидании, пока Дрюша освободит проход.


  - Молодежь... - угрюмо ворчит водитель. - За проезд платить при входе. Кондукторша сегодня выходная. Один я тут... ни выпить, ни закусить.


  Конечно, на трезвую голову и праздник не праздник. Кто же спорит...


  Поравнявшись с водительской кабинкой, машинально окидываю взглядом пожилого мужчину. Глубоко посаженые льдисто-серые глаза, впалые щеки, испещренные глубокими морщинами, неприветливо поджатые губы под густой щеточкой усов с проседью, подрагивающий кадык над воротничком темно-синей клетчатой рубашки.


  Глядя на водителя, я снова неосторожно даю волю воображению. Представляю, как он возвращается в пустой дом, не разуваясь, идет по узкому коридору на кухню - темную и неуютную, непременно с незанавешенным окном над чуть теплой батареей. Выдвигает из-под стола колченогую табуретку и ставит на нее шуршащий целлофановый пакет. А потом начинает выкладывать на потертую, исполосованную лезвием ножа клеенку скудный набор продуктов, купленных для новогоднего торжества.


  Разворачивается. Идет по коридору обратно в прихожую, оставляя на полу грязные лужицы талого снега, стекающего с ботинок. Вешает на крючок видавший виды пуховик, вынимает из кармана помятую пачку сигарет и зажигалку. Разувается, сует ноги в старые и, вероятно, удобные тапочки. Шаркая, бредет в комнату, включает телевизор. По нему непременно крутят "Иронию судьбы". И вот, наполнив дом звуками, этот человек снова идет на кухню готовиться к встрече Нового года. Эту ночь ему в очередной раз предстоит провести в одиночестве...


  Грустно. Ведь даже если нарисованная мной картинка в корне неверна в отношении именно этого мужчины, все равно кому-то сегодня праздник - не праздник, а ночь, когда ты наиболее остро ощущаешь, что никому в этом мире не нужен.


  Поддавшись сиюминутному порыву, я вдруг сама того не ожидая, достаю из кармана мандарин и протягиваю его на раскрытой ладони водителю.


  - С Новым годом. Пусть он принесет Вам счастье! - Смущенно улыбаюсь и отвожу взгляд. Стыжусь своего нелепого жеста... Не оборачиваясь, иду по проходу в хвост салона, где уже вальяжно расположились на коричневых дерматиновых сиденьях мои друзья. Тепло.


  ...Чем-то этот человек напомнил мне моего школьного учителя английского. И дело не только во внешнем сходстве... У них глаза будто под копирку срисованы друг с друга: одинаково колючие, но в то же время затравленные и очень одинокие.


  Ровно год назад, сидя глубокой ночью на Машкиной кухне, я рассказывала о нем Саше.


  ...Тусклый свет, струящийся сквозь красный тканевый абажур. Между нами стол под льняной скатертью в красно-белую клетку. Плетеная корзинка с засохшими хлебными крошками на дне и два изящных бокала с шампанским. Белая керамическая пепельница с одиноким окурком посередине.


  Не отрывая взгляда от рыжего в коричневую крапинку фильтра, я неловко касаюсь кончиками пальцев хрустальной ножки фужера.


  - Понимаешь, он на Новый год наши тетради с домашним заданием проверял... Сидел дома в одиночестве и придумывал чем бы заняться... И в этом весь он. Раньше всех приходил на работу, до открытия школы прогуливался по двору... Потом садился в своем кабинете, и так до позднего вечера...


  - Ты слишком близко все принимаешь к сердцу, - мягко перебивает меня Саша, ободряюще сжав мои пальцы. - Неблагодарное это занятие, поверь. Всех людей счастливыми не сделаешь.


  - Всех - нет... - неохотно соглашаюсь, пригубив шампанское. - Но...


  - Без "но"! Он взрослый человек, он сам выбрал такую жизнь!


  - Разве это жизнь? Прозябание. А ведь это был умный, образованный и в глубине души очень добрый человек... Да, требовательный, да, резкий и правдолюбивый... Он нам столько дал, а мы... спокойно жили, веселились, когда ему действительно нужна была наша поддержка...


  - Чем бы ты могла его поддержать?


  - Не знаю... Да и поздно уже что-то менять. Он так и умер в одиночестве в своей квартире. И узнали об этом только через несколько дней. Может быть, если бы кто-то оказался рядом в тот момент, его бы можно было спасти. Как думаешь? Ведь случается же, что люди почти полностью восстанавливаются после инсульта...


  - Ты удивительная девушка.


  - Самая обыкновенная... - качаю головой. - Они все, - киваю на стену, из-за которой доносятся голоса Машкиных гостей, - гораздо удивительней меня.


  - Глупости! Что в них удивительного? Гипертрофированный эгоцентризм и самолюбование? Нашпиговали мозги умными словечками, сделали вид, что занимают активную жизненную позицию, и теперь перекрикивают друг друга - один про Фому, второй про Ерему.


  - Наверное... - неуверенно пожимаю плечами. - А я вот не знаю ни Фомы, ни Еремы.


  - Зато ты знаешь Кузьму, но не вопишь об этом направо и налево.


  Я побоялась разочаровывать Сашу признаниями, что Кузьму тоже не знаю. И с этого-то все и началось... Что он увидел во мне в ту новогоднюю ночь? Не знаю, но вовсе не заурядную школьницу, которой я была на самом деле. А потом я и вовсе спрятала настоящую Дашу где-то очень глубоко под ворохом умных книг, чужих цитат и мнений.


  Находясь рядом с таким человеком, как Саша, невольно хочется ему соответствовать... Я старалась и все же с сожалением понимала, что не дотягиваю до его уровня. Планка была очень высока. Он - студент МГУ, диггер, талантливый фотограф, побывавший в таких отдаленных уголках мира, что я бы даже вряд ли сумела найти их на карте без посторонней помощи...


  Затаив дыхание, я слушала Сашины рассказы об этнологических экспедициях на Чукотку, в которых ему довелось принять участие вместе с отцом, известным ученым-востоковедом, об охоте на моржей, о жизни северных народов, культуре чаепития на востоке, мифологии. А еще о загадочных тоннелях под Москвой, станциях-призраках, правительственных линиях метро, бункере Сталина и многом-многом другом. 


  Те три недели, которые были отмерены нашим отношениям, я провела в попытках стать интеллектуалкой. Даже "Доктора Живаго" прочитала и "Мы" Замятина. А еще выяснила все-таки кто же такой Авдей Тер-Оганьян...


  Теперь с этим покончено. Я такая, какая есть. И если кому-то это не нравится, это их проблемы, а вовсе не мои. Рядом со мной именно те люди, которых мне не надо удивлять своей начитанностью и познаниями в современном искусстве. Только Саши рядом со мной больше нет и, наверное, по-настоящему не было никогда.

* * *



  Автобус притормаживает у занесенной снегом остановки перед развилкой.


  - Молодежь! На выход! - приоткрыв окошко, кричит нам водитель. - Дачный поселок "Юбилейный".


  Мы суетливо подхватываем сумки и с громким топотом бежим к выходу. Выскакиваем из автобуса, застегивая на ходу куртки, натягивая варежки и шапки. Осознание, что цель нашего путешествия близка, открывает второе дыхание. Машем вслед отъезжающему автобусу.


  - С Новым годом! - голосит Дрюша.


  - Ура-а-а-а-а! - подхватываем мы. - С новым веком!


  Старенький автобус скрывается в густой метели, оставив нас на пустынной обочине. Я растерянно озираюсь по сторонам, пытаясь угадать, куда нам шагать дальше, и где же он, этот пресловутый дачный поселок "Юбилейный". Вокруг бескрайняя снежная пустошь...


  - Ва-а-а-ась, - дрогнувшим голосом зову я. - А ты уверен, что мы на той остановке вышли?


  К счастью, у Васьки сомнений в нашем местонахождении нет. И это не может не радовать. Единственное "но": кажется, перед тем как добраться до его дачи, нам предстоит протопать не меньше пяти километров по заметенному снегом бездорожью. Потрясающая перспектива, особенно в такую погоду.


  - А ты представь себе, что это, - Дрюша торжественно взмахивает пакетами, - и не снег вовсе, а... - загадочно улыбается и наконец, выдержав театральную паузу, душераздирающе орет: - Тополиный пух, жара, июнь! Небо такое звездное!


  Точно! Жара! Пустыня Сахара в ста тридцати двух километрах от Москвы... Сейчас расплавимся в этом адском пекле!


  ...Бредем по пояс в снегу через поле к едва ли не мифическому домику на опушке леса. Метель. Ветер швыряет в лицо колючую снежную труху. Видимость нулевая. Время от времени останавливаемся и устраиваем перекличку, считаем пакеты и членов "заполярной экспедиции"... Проклинаем тот час, когда подписались на эту безумную авантюру.


  http://s42.radikal.ru/i098/1212/9c/0d0d4bb307a2.jpg


  - Мыс Челюскин на горизонте! - спустя вечность кричит идущий во главе колонны Генка. - Остался последний рывок, товарищи! Ура-а-а-а-а!


  - Ура-а-а-а! - невнятно бурчим каждый себе под нос. Горизонт - это ведь так далеко...


  И вдруг - о чудо! - выясняется, что все не так катастрофично, как казалось на первый взгляд, и мы действительно стоим у ржавых ворот садово-дачного товарищества. Открытая калитка поскрипывает на ветру, призывно маня нас войти. Вдали в мутной снежной пелене подрагивают желтые огни горящих окон.


  - Это мираж, - мученически выдыхает Галка и обессилено падает на колени. - Мираж.


  - Нет, это "Юбилейный"!


  Секунда - и мы уже бежим по заметенной снегом тропе вдоль высокого забора, спотыкаемся, заваливаемся на колени, продолжаем путь ползком, принимаем вертикальное положение и снова падаем, но все же победно вопим, перекрикивая свист ветра.

* * *



  Если у домов есть кости, то Васькина дача так же, как и мы, промерзла до костей. И, кажется, тяжелый масляный обогреватель, вытащенный из кладовки на середину комнаты, тепла совсем не дает. Одна радость - обшитые вагонкой стены надежно защищают от ветра и метели.


  Пакеты с продуктами бесформенной грудой свалены у порога, а мы, не разуваясь и не снимая курток, толпимся вокруг радиатора, с жалобными стонами протягиваем к нему замерзшие руки.


  Хуже всех Дрюше. Кто бы мог предположить, что этот неиссякаемый источник позитива пал жертвой моды и не чувствует пальцев ног уже не меньше часа. Даже в такой мороз он не сменил бронебойные гриндерсы с титановыми вставками на более подходящую нашему климату обувь. Теперь, чуть согревшись, он душераздирающе мычит, даже хнычет от боли, яростно требует натереть его спиртом. Не клюквенной настойкой, а именно спиртом. Где же его взять?


  Постепенно жизнь налаживается... Столбик комнатного термометра неохотно ползет вверх, Дрюша притих в обнимку с бутылкой на диване. Ботинки с него сняли, обогреватель придвинули поближе к ногам. В воздухе витает стойкий носочный аромат. А мы старательно обживаемся.


  - Водопроводные трубы во дворе замерзли! - мрачно объявляет с порога Васька. - Придется с бидоном к роднику идти.


  - Или снег топить, - неуверенно предлагает Галка.


  - Нет, снег топить не будем, - решительно отвергает это предложение Юлька. - Ребят... - многозначительно смотрит на Ваську с Генкой и кивает на дверь.


  - Сгоняем, здесь не далеко, - безропотно соглашается Васька. - Бидон только к санкам привязать надо.


  - А мы пока столом займемся, - подхватывая с пола пакеты, объявляет Маринка, когда за ребятами закрывается дверь.


  - Эм-м-м... - Ленка, насупившись, смотрит по сторонам. - А как же елка? Какой же Новый год без елки? Я игрушки привезла... - почему-то хлюпает носом и вдруг поднимает на нас полные слез глаза. - Какой же Новый год без елки?


  Я перевожу растерянный взгляд на единственного мужчину, оставшегося не при делах - Дрюшу. Скептически качаю головой, представив, на что нам придется пойти, чтобы заставить его сдвинуться с дивана. Да и бесчеловечно это - после всего того, что ему довелось пережить благодаря гриндерсам, снова выгонять бедолагу на мороз.


  Вздыхаю - тяжело и обреченно. Другого выхода не наблюдается в обозримом будущем.


  - Ладно, - угрюмо бурчу. - Топор, наверное, в сарае где-то должен лежать. Пошла я за елкой в лес.


  Галка порывисто преграждает мне дорогу:


  - Почему ты, а не он, например? Даш, ты девочка, а не железный дровосек!


  - Он? - ехидно киваю на похрапывающего Дрюшу. - Он пойдет в лес рубить елку? Окстись, подруга.


  - Вот ведь гад! - гневно фыркает Галка, но с дороги не уходит. - И все равно...


  - Галь, а кто еще? Я единственная из нас шестерых, кто хотя бы топор в руках держал.


  - Я с тобой пойду, и не спорь. - Решительно застегивает куртку. - Даже не думай спорить!


  И почему ее не было рядом со мной год назад?


  На самом деле была... Именно Галка взяла на себя миссию возвращения меня к нормальной жизни, когда Саша пропал в неизвестном направлении через три недели после Нового года. И пусть она в отличие от Машки не демонстрировала дружеское участие так рьяно, но зато и несуществующие слезы с моих щек не утирала. У нее были свои методы - гораздо менее унизительные и очень действенные.


ВЗРОСЛАЯ ЖЕНЩИНА
pietrika
Когда-то очень давно... (кажется, что вчера, но на самом деле давно) мы смотрели на нашего 17-летнего приятеля и думали... Как это круто, как это... не знаю.. по взрослому что ли... встречаться со взрослой женщиной... Это реально была другая ступень... Она была из другого... взрослого мира... Она была опытной, самодостаточной... и главное... ВЗРОСЛОЙ...  Отношения со взрослой женщиной, как нам казалось, - это круто... это "высший пилотаж".
Для парня это повод гордиться собой, это способ показать сверстникам, что ты крут... В целом, это не так уж и важно. Все мы знаем, что это для него значит. ВЫСШИЙ ПИЛОТАЖ.
А теперь о ней... Эй был 21 год... Что это для нее? Большая любовь? Страсть? Уж о крутости-то явно речи не шло... Хотя разница в возрасте не такая уж и большая...
Задаюсь вопросом, что лично я чувствовала к парням младше меня когда мне был 21 год? Честно, не знаю...  Уж явно я не гордилась собой при мысли о таких отношениях...
Хотя, честно говоря, в 21 год у меня даже и мысли об этом не было... Мне просто это было НЕ интересно...
Дальнейшую историю этого  17-летнего парня и 21-летней девушки, я услышала от общих знакомых, когда мне было 24 года.
Все достаточно банально... Ему было 18, когда он женился на ней по залету... ребенок так и не родился... и через пару лет он начал активно от нее гулять... в 21 год он просто ушел от нее в неизвестном направлении... а друзьям сказал, что он не нагулялся, да и она старовата для него. Забавно... то, что в начале казалось плюсом, вдруг стало минусом...
Вот так в 25 лет прекрасная, "опытная, самодостаточная и взрослая" девушка стала "староватой"...
Что я могла сказать на это в свои 24 года?.. Да ничего оригинального! А банальности озвучивать в слух не хотелось. В целом, наверное, я просто никогда не примеряла это на себя. У меня был любимый мужчина-ровестник, который меня любил, и который, как мне казалось, уж точно нагулялся. Но что-то все таки где-то кольнуло... В 25 лет старовата? А мне-то 24... Но это явно не про меня... Уж ровестник-то про меня не скажет через год "старовата"...
Прошло еще несколько лет... Сейчас мне 27. И, да, я не стыжусь своего возраста! Я, по-прежнему, все та же 17 летняя девчонка в душе, и мне, по-прежнему, хочется зажигать. И да, я взрослая, опытная и самодостаточная, но, к счастью, меня, по-прежнему, не тянет на "молодых". Только вот, те мальчики-ровестники вместо того, чтобы гордиться отношениями со ВЗРОСЛЫМИ ЖЕНЩИНАМИ, почему-то теперь уходят к молодым...
И сейчас мы сидим в компании общих друзей, а в наших рядах они - 20-летние дурочки... которые смотрят на нас как на древних ископаемых и даже изредко обращаются к нам на "Вы"... Смешно, но часто они даже удивляются, что мы в курсе, что такое ICQ, ЖЖ и ВКонтакте...
Оказывается, вот оно как это быть ВЗРОСЛОЙ ЖЕНЩИНОЙ.